Я расписался, на этот раз внимательно прочитав каждую строчку. После вчерашнего разговора привычка ставить подписи не глядя внезапно пропала.
Все деньги выдали наличными, хорошо хоть крупными купюрами. Вместе с тем, что я привёз из дома, получалось более чем достаточно. Можно было снять квартиру в Москве, купить ещё одну машину или несколько месяцев вообще ничего не делать. Впрочем, последнее мне не грозило.
С формой я поехал в военное ателье. Там обнаружилась очередь из офицеров, которым тоже требовалось стать красивыми раньше, чем это предусматривалось обычным порядком. У одного через неделю была свадьба, второй собирался в академию, третий ждал присвоения полковника и заранее готовил новый китель. Мне портной объявил десять дней.
— У меня один.
— Тогда носите как есть.
— Не могу.
— Все не могут.
Я положил на стойку деньги. Портной посмотрел на них, потом на меня.
— К завтрашнему вечеру. Мне не новый китель шить надо, а то что есть хотя бы подогнать.
— Тогда вдвое дороже.
— Хорошо.
— И ночная работа отдельно.
— Хорошо.
Он недоверчиво прищурился, словно заподозрил, что я либо сын министра, либо только что ограбил банк.
— Всё подгонять?
— Всё.
— Шинель тоже?
— Тоже.
— Парадный китель?
— Особенно его.
— Награды есть?
— Есть.
— Приносите. Планки мы на месте подберем, но за это придётся заплатить отдельно. Нашивки, эмблемы, погоны — тоже всё сразу несите. Иначе потом сами будете перешивать.
Следующие несколько часов прошли перед зеркалом на низкой деревянной подставке. Меня обмеряли, кололи булавками, заставляли поднимать руки, садиться, поворачиваться, застёгивать и расстёгивать китель. Один рукав оказался длиннее другого, брюки — шире в поясе, шинель — тесной в плечах и одновременно огромной в груди. Портной ворчал, что на таких, как я, готовую форму шить вообще нельзя.
— Почему?
— Плечи широкие, не симметричные, поясница узкая. Руки длинные. И спина кривая.
— А ты попробуй ПКМ два года по горам потаскать, посмотрим какая у тебя спина будет. — Возмутился я в ответ — И ничего она у меня кстати не кривая, просто я сутулюсь немного. Холодно у вас тут.
— Так выпрямитесь, а то будете потом ходить в форме, сшитой на одногорбого верблюда!
В обед я успел забрать награды и документы к ним. Их хранили отдельно, в небольшом сейфе вместе с тем немногим, что мне вернули после Лефортова. Ордена лежали в коробках, медали — в бумажных конвертах. Три ордена Красной Звезды, орден Красного Знамени, «За отвагу», афганская медаль и остальные награды, полученные за последние годы.
Когда я разложил всё на столе в ателье, портной перестал ворчать. Он внимательно посмотрел на ордена, потом на меня.
— Ваши?
— Нет, напрокат взял.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Старший лейтенант?
— Пока да.
Он ничего больше не спросил. Только позвал женщину из соседней комнаты, и они вместе начали размечать парадный китель. Долго сверялись с документами, измеряли расстояние между колодками и орденами, перекладывали их с места на место.
Нашивок за ранения тоже стало больше. Раньше на форме были отметки за Афганистан. Теперь к ним добавились Ангола. Если считать формально, меня там ранили дважды. Когда я назвал портному сколько и каких должно быть нашивок, шутить и огрызаться на меня он почему-то совсем перестал.
К вечеру я вернулся в гостиницу в старой одежде, оставив в ателье почти всё выданное имущество. За окном снова шёл дождь. Я поужинал в ресторане на первом этаже, поднялся наверх и позвонил домой, заказав междугородний звонок
— Ало. — После долгих гудков в трубке раздался заспанный голос Макса.
— Не спишь? — Задал я глупый вопрос.
— Уже нет. Ты где?
— В Москве.
— Это я знаю. Уволили?
— Почти.
— В смысле?
— В обратном. Оказывается, я кадровый офицер и уволить меня не так просто.
На другом конце несколько секунд молчали.
— Это как так?
— Подписал рапорт. Год назад. Не спрашивай как. Затупил просто по глупости.
— И что теперь?
— Отправляют в Чучково. Инструктором на КУОС.
Макс снова замолчал, а потом неожиданно рассмеялся.
— Чего смешного?
— Я почему-то даже не сомневался, что ты без приключений и в этот раз не обойдёшься. Вот не верил я, что тебя просто так уволят и ты начнёшь жить обычной жизнью на гражданке.
— А я верил. Поэтому мне не смешно.
— А чему учить будешь?
— Специальной подготовке.
— Это чему?
— Никто не объяснил. Наверное, как правильно подписывать документы, чтобы потом десять лет служить в армии.
— Полезный курс.
— Очень.
Я спросил, как идут дела в кооперативе. Макс сразу стал серьёзным. Бухгалтерию восстанавливали, юристы разбирали бумаги Кравцова, на загородной базе убирали последствия пожара. Рабочие почти все вернулись. Макс снова взял управление на себя.
— С наследством Кравцова пока разбираюсь. Вышел на несколько продавцов, хотел узнать есть ли у них претензии к «Кунару», так они даже говорить с нами бояться. Уверяют, что на своё бывшее имущество не претендуют и ни каких вопросов у них к нам нет. — Сказал Макс. — Остальным тоже занимаюсь, только пока в бумагах каша. Там чёрт ногу сломит.
— Не торопись. Главное всё по полочкам разложить, а потом и решать будем, что со всем этим делать.
— Ладно Разберусь. Так ты когда вернёшься?
— Не знаю. Рапорт на увольнение написал.
— Подпишут?
— Пока никто не знает.
— Понятно. Значит, не подпишут.
Я хотел возразить, но не стал. Макс в таких вещах всегда был неприятно рассудительным.
— Машину мне пригоните, — сказал я. — В Чучково.
— «Семёрку»?
— Её. Здесь без машины неудобно.
— Когда?
— Как сможете. Только сами не гоните. Найдите кого-нибудь надёжного. Или пусть Равиль решит. Да я ему сам позвоню, попрошу.
— Хорошо. А где тебя там искать?
— Пока сам не знаю. Приеду — позвоню.
Следом позвонил Равилю. Тот новость воспринял спокойнее.
— Инструктор — нормально.
— Для кого?
— Для тебя. Ты всё равно без дела сидеть не умеешь.
— Я собирался заниматься кооперативом.
— Вот это как раз плохо. Ты в бумагах ничего не понимаешь, зато стрелять умеешь хорошо. И характер у тебя дурной. Я думал, что я отмороженный, но ты — это что-то с чем-то. Даже мои пацаны в шоке. Еще зацепишься с кем ни будь снова и опять войнушка начнётся, а нам пока тихо надо на жопе сидеть. В прошлый раз нам всё прокатило, в следующий раз может не повести. Так что стреляй себе спокойно в армии, по крайней мере, там от этого будет польза.
— Очень смешно.
— Я не шучу. Машину пригоним. Дня через три-четыре.
— Только ору… всё лишнее из неё вытащите.
— Бабу надувную?
— Равиль, я серьёзно.
— А я нет? Машина будет чистая. Даже запаску проверю.
На следующий день рано утром я снова поехал в ателье. Форма была ещё не готова, и следующие несколько часов меня опять крутили перед зеркалом. Портной укоротил брюки, подтянул китель в талии, переделал воротник и распустил шинель в плечах. Всё это сопровождалось тяжёлыми вздохами, руганью на работников вещевых складов и рассказами о том, как раньше форму шили на совесть.
К вечеру повседневный китель сел на мою фигуру идеально. Ничего не тянуло, не морщилось и не топорщилось. Погоны лежали на плечах ровно, петлицы и эмблемы находились на своих местах, ремень проходил точно по талии. На груди вместо орденов разместились планки, а рядом — нашивки за ранения.
Я посмотрел на себя в зеркало и не сразу узнал. Из отражения смотрел молодой старший лейтенант. Двадцать три года, худое лицо, коротко подстриженные волосы, спокойный взгляд. Если не присматриваться, обычный офицер каких в Москве можно было встретить на каждом вокзале. Но стоило задержать взгляд, и это впечатление пропадала. Планки на груди занимали слишком много места для моего возраста, а нашивки за ранения прямо говорили, что получены награды не на учениях.
