Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Доказательств нет. Есть только слово иностранца против слова русского мастера.

Я не стал играть в их игры, не стал предателем.

Это был ход огнем. Хорошая фраза, мне нравится.

— Ну все, Григорий Пантелеич, — сказал Прошка, вставая. — Тепло пошло. Я пойду? А то там Иван Петрович меня хватится.

— Иди, — кивнул я. — И спасибо тебе.

— За что? — удивился он.

— За огонь.

Мальчишка убежал, не понимая, что только что спас мою жизнь и, возможно, карьеру целого министра.

Я вернулся к столу. В кабинете становилось теплее. Тени по углам разбежались.

Передо мной лежали эскизы для Жозефины. Змея, Опал, Зеркало. Я взял лист с «Зеркалом Судьбы». Черный обсидиан. Отражение, в котором видна правда.

Это было символично. Я только что посмотрел в лицо своей судьбе и не моргнул. Теперь я мог сделать вещь, которая заставит не моргнуть императрицу Франции. Я взял ручку.

Теперь я мог работать спокойно и без оглядки.

Я усмехнулся, глядя на пляшущие в камине отсветы.

— А такой финт ты ожидал, Дюваль? — прошептал я. — Ты думал, я простофиля, которого можно напугать бумажкой. А я — мастер. И я умею работать с материалом. Даже если этот материал — огонь.

Я провел первую линию на чистовике. Жизнь продолжалась. И она была в моих руках.

Глава 16

Утро следующего дня застало меня в плену одной-единственной мысли — заказа Жозефины. Едва покончив с завтраком, я умчал в кабинет. Склонившись над столом, я впивался взглядом в эскиз, и кончики пальцев нетерпеливо зудели от желания немедленно взяться за дело, превратить замысел в металл и камень.

Внезапный порыв воздуха от бесцеремонно распахнутой двери прошелся по ногам. Чертежи на столе тревожно затрепетали. Я не поднял головы: так беспардонно, без стука, в мою святая святых мог вломиться лишь один человек в целом Петербурге. И размеренные шаги, от которых жалобно скрипнул паркет, лишь утвердили меня в этой догадке. Граф Толстой.

В один миг мир сузился до конуса света. За его границами остались и вой ветра в печной трубе, и тяжелое сопение графа. Существовал лишь я, лист бумаги и магия рождающейся на нем линии. Авторучка послушно выводила чертеж.

«Зеркало Судьбы». Подарок для императрицы Жозефины. Достойная задача безумца. Ведь ей, креолке, нужен артефакт, психологический якорь. Выбор этого эскиза идеально ложился в характер заказчика. А ведь я именно так всегда и поступал — выбирал заказ, если он давал простор для воображения, исходя из потребностей заказчика. Именно так сделаны все мои заказы. Зачем же менять свой подход? Да, она из стана врага, но пока еще может послужить нашим интересам. И над этим надо будет еще подумать.

Материалом послужит обсидиан. Вулканическому стеклу предстояло пройти бесчисленные часы полировки, чтобы обратиться в срез бездонной ночи. Снаружи —строгий овал в тонкой золотой оправе, ловящий смутные, призрачные тени. Вся суть и магия, будет сокрыта от глаз, в самой структуре зеркала. Японская техника «маккё», волшебное зеркало. На его невидимую, тыльную сторону ляжет едва ощутимый рельеф — микроскопические, в сотые доли миллиметра, неровности. Во время финальной полировки давление на притир создаст на лицевой стороне уловимые лишь для света изменения кривизны. И тогда отраженный от черной глади солнечный луч преобразится. Перестанет быть просто пятном света, став проекцией. Изображением. Разумеется, Его профилем.

«Ищи его свет, и ты увидишь» — послание, зашитое в этой безделушке. Чистая физика, помноженная на психологию суеверной креолки. Для нее — знак свыше. Для него — тончайшая лесть, перед которой не устоит даже император.

— Чего хотел этот фигляр?

Нетерпеливый голос Толстого вырвал меня из мира точных расчетов и оптических иллюзий. Нехотя оторвавшись от чертежа, но не выпуская ручки из пальцев, я смерил графа взглядом и позволил себе самую лучезарную из своих фальшивых улыбок. Небрежный жест указал на край стола, где в открытом футляре покоился дар мсье Дюваля.

— Федор Иванович, вы не поверите! Свершилось чудо! — Мой тон сочился таким приторным восторгом, что от него могли бы завянуть цветы на подоконнике. — Мэтр Дюваль… он прозрел! Представляете? Явился сюда с повинной. Утверждает, гордыня его обуяла, бес попутал. Раскаивался так, что слеза прошибала, уверял, что был слеп и не видел моего гения. Теперь же, говорит, все осознал и желает одного — мира и вечной дружбы.

Устроив небольшую театральную паузу, я с наслаждением наблюдал, как каменеет и без того гранитное лицо графа.

— И в знак своего искреннего, чистосердечного раскаяния, — я повысил голос, вкладывая в каждое слово максимум пафоса, — он преподнес мне свой личный инструмент! Швейцарская сталь, слоновая кость! Говорит, в моих руках эти резцы сотворят больше чудес. А? Каков жест!

Ни единый мускул не дрогнул на лице Толстого. Его тяжелый взгляд скользнул по футляру с полнейшим равнодушием и вернулся ко мне. Он даже не подошел ближе, что было совершенно нехарактерно — к хорошей стали граф питал известную слабость. Значит, его люди уже поработали. Не знаю, как они это провернули — вскрыли карету Дюваля, усыпив его по дороге, подкупили лакея… Неважно. Главное, он в курсе, что подарок с двойным дном. И сейчас он ждет и проверяет меня. Наверное.

— И вы, мастер, поверили в эту комедию? — Голос графа был холоден.

Вот теперь можно было и отложить работу. Авторучка со стуком легла на бумагу. Откинувшись на спинку кресла, я сложил руки на груди и посмотрел на Толстого с выражением оскорбленной невинности, какое бывает только у херувимов на церковных фресках. Граф сидел напротив, он явно был напряжен.

— Отчего же комедия, Федор Иванович? — спросил я с обезоруживающей наивностью. — Почему вы так уверены, что человек не может быть искренен? Разве люди не способны меняться? Вдруг и вправду совесть в нем заговорила?

Кресло позади графа чуть к стене не отлетело. Толстой вскочил, буквально вырос, заполнив собой все пространство между мной и дверью. Тень от его фигуры разом накрыла мой стол.

— Меняться⁈ — рявкнул он. — Ты послушай меня, мастеровой! Такие, как этот хмырь, не меняются! У змеи можно шкуру содрать, однако яд внутри останется! Совесть? Он не знает это слово!

Он говорил долго, яростно, вколачивая слова. Ругал меня за простодушие, за то, что я убаюкан сладкими речами. В своем праведном гневе он был великолепен. А я, слушая его, с трудом подавлял улыбку. В этом огромном убийце, в эдиком «Американце» сейчас отчаянно кудахтала заботливая наседка, пытающаяся уберечь своего непутевого цыпленка. И эта его грубая, прямолинейная забота льстила. Да, это его работа. Но мне кажется, что не только.

Когда поток его красноречия достиг апогея, я спокойно поднял руку, прерывая его на полуслове.

— Федор Иванович, успокойтесь. Это была шутка. Разумеется, я не поверил ни единому его слову.

Мои слова его остановили. С лица Толстого медленно схлынула краска, обнажив неподвижную маску. Он не произнес ни слова; его большая, покрытая шрамами рука поднялась и буднично легла на рукоять пистолета. Пальцы обхватили ее без спешки, уверенно, как старого знакомца. И от этого деловитого спокойствия по загривку поползли мурашки.

Кажись я перегнул. Шутка затянулась, и этот огромный, непредсказуемый человек был в шаге от того, чтобы перевести наш разговор в плоскость, где главным аргументом служит кусок свинца. Пора было спешно давать задний ход.

Не понимает он шуток, видать.

— Впрочем, подарок и вправду с подвохом, — торопливо бросил я, мгновенно меняя шутовской тон на деловито-заговорщический. — Дюваль не был бы собой, если бы не оставил маленькую гадость на память. Есть там один секрет.

Слово «секрет» подействовало как заклинание. Граф моргнул, словно стряхивая с себя туман гнева. В глазах, метавших молнии, проступило иное выражение — любопытство охотника, наткнувшегося на свежий след. Медленно опустив ладонь, он подошел к столу и взял в руки футляр.