Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

— Я готов предоставить вам людей для зачистки завода — не спорьте, Александр Алексеевич, я прекрасно знаю положение дел на нём, — предоставить рабочих и серу. Абсолютно безвозмездно.

Он снова выдержал паузу, но и я тоже ждал.

— За семьдесят процентов с прибыли от продажи пороха, — добавил хозяин.

Я затянулся. Медленно, глубоко, давая себе время подумать.

Семьдесят процентов! Это не партнёрство — это кабала. Козодоев даёт серу и людей, а забирает почти всё. И заводик, по сути, становится его, только числится за мной. А если я попробую что-нибудь изменить… Козодоев — человек большой. С уездной канцелярией дружит, с предводителем дворянства на короткой ноге. А я — ссыльный дворянчик, без связей, без денег, без местных покровителей. Кто кого, если дойдёт до спора?

Но даже если дело дойдёт до суда и тот окажется на моей стороне, где гарантии, что однажды ночью ссыльного барина не загрызёт случайный мертвяк, когда тот до ветру отправится? Или, что ещё даже вероятнее, этот самый барин не поймает случайную пулю на охоте с уважаемым партнёром. Никто даже расследовать роковую случайность не станет. Всякое ж бывает…

А в том, что Козодоев способен на подобное, я уже не сомневался.

Собственно, я прекрасно понимал, почему дед отказался. И ссора, о которой Ерофеич не хотел рассказывать, — тоже, кажется, обретала очертания. А дед, надо полагать, был поумнее меня, и в подобных делах не одну собаку съел… Поэтому…

— Нет, — твёрдо сказал я. — Благодарю за предложение, Михаил Васильевич, но нет. Завод я очищу сам. Людей для работы мне хватит. И партнёрства на текущем этапе я не ищу. Дело ведь рискованное — если не выгорит, стыдно будет перед компаньоном. Всё, что мне сейчас нужно, — первая партия серы для первой партии пороха. А в дальнейшем, если порох пойдёт, можно будет обсудить условия постоянных поставок. И тому, кто возьмётся за реализацию, — хорошую скидку сделать.

Козодоев ухмыльнулся, прищурился и покрутил сигару в толстых пальцах.

— Стало быть, и тот, кто серу вам предоставит на условиях займа, — протянул он, — рискует возврат не получить? Дело-то, как вы сами говорите, рискованное…

Ишь ты, как ловко он меня загнал в яму, которую я сам же и выкопал. Да, такому палец в рот не клади, по локоть откусит. Ну да ладно. Попался — держи удар.

— Вполне возможно, — сказал я, не дрогнув. — Но и двойная цена — сумма изрядная. Ради такой и рискнуть можно, пожалуй.

— Тройная, — мягко поправил Козодоев.

Я нахмурился. Три цены за серу — это грабёж. Впрочем, чего я ожидал от человека, который только что предложил мне тридцать процентов от моего собственного производства?

Козодоев, видимо, прочитал что-то на моём лице, потому что сменил тон.

— Впрочем, — он махнул рукой с сигарой, — пока, насколько я понимаю, и говорить-то особо не о чем. Заводик-то ваш стоит, и в нём, если мне не изменяет память, мертвяков не меньше, чем на деревенском погосте. Давайте-ка вы, Александр Алексеевич, сначала заводик свой зачистите, порядок наведите, покажите, что дело у вас пойдёт, — а вот потом приезжайте в гости, и мы с вами эту тему ещё раз обсудим. Не торопясь, обстоятельно, как между добрыми соседями и полагается.

Между добрыми соседями… Я едва не хмыкнул. Ну да. Содрать три цены за поставку серы — это очень по-соседски. Ну что ж. Выбора у меня всё равно нет, а война план покажет.

Пока что мне Козодоев не отказал — отложил решение. Вероятно, ему и самому было нужно подумать над перспективами предложенной сделки. Да и мне тоже. Потому что за двойным дном козодоевского предложения вполне может оказаться и третье, и четвёртое, а, возможно, и пятое.

Ладно, разберёмся. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так дома.

— Договорились, Михаил Васильевич, — сказал я. — Так и поступим.

Мы допили коньяк, Козодоев плеснул ещё, и разговор сместился на общие темы. Поговорили о мелочах: о ценах на лес, о дорогах, о том, что мертвяков по весне стало больше и что наместник обещал прислать солдат, но, как водится, не прислал.

Разговор был лёгким, непринуждённым — но я чувствовал, что Козодоев и тут наблюдал, запоминал, складывал. Каждое моё слово он взвешивал, как купец взвешивает товар. И каждый мой ответ укладывал куда-то в ту же тетрадку, в голове, рядом с фамилиями и суммами.

Мы докурили, Козодоев погасил сигару и поднялся.

— Ну что ж. Пойдёмте обратно к столу, Александр Алексеевич. А то Варенька, поди, заскучала без вас.

Сказано это было таким тоном, что я даже не понял, предупреждал он меня, или одобрял интерес дочери. Впрочем, тут мне без разницы. Дальше Малого Днища, конечно, не сошлют, но, тем не менее, я был склонен впредь удерживаться от предосудительных и необдуманных поступков.

Хотя бы до какой-то поры.

Я поднялся, одёрнул сюртук и пошёл за ним.

В голове крутилась одна мысль: завод надо чистить. Пока дверь открыта, пока есть хоть какой-то шанс получить серу без совсем уж кабальных условий. Зачистить, запустить, показать, что дело идёт — и тогда уже разговаривать с позиции не просителя, а партнёра.

А для этого нужно вернуться домой. Завтра же, разу после охоты. Если, конечно, на этой охоте меня кабан на бивни не поднимет.

На этой жизнерадостной ноте мы и вернулись к остальному обществу.

Глава 19

Утро началось с собачьего лая.

Я проснулся в гостевой спальне козодоевского особняка на перине, которая была раза в три мягче моей, в Малом Днище, и с минуту лежал, разглядывая потолок с лепниной и соображая, где нахожусь. За окном заливались собаки — те самые, вершининские, тренированные чуять мертвяков, или обычные — уж не знаю, но перекличка была знатной. Егеря и загонщики готовились к охоте.

Голова после вчерашнего коньяка была тяжеловата, рёбра ныли — по всей видимости, ушибом меня мельник наградил знатным, как бы даже не трещиной, но в целом — жив, здоров, и даже выспался. Впервые за две недели выспался по-настоящему, не вскакивая от каждого шороха и не нашаривая в темноте рукоять терцероля. В козодоевском поместье, за каменной стеной и вышками с дозорными, можно было позволить себе роскошь спать спокойно.

Умывшись, я оделся и спустился.

Господа уже собрались в беседке у фонтана — той самой, где вчера обедали, стрелялись и пили крымское. Утренний свет был другим — мягкий, прохладный, без вчерашнего жара, — и компания за столом тоже выглядела иначе: все уже переоделись в охотничье. Сюртуки потемнее, сапоги повыше, шляпы.

На столе — самовар, чайные чашки, и рядом, как водится, графинчик: кто-то с утра пораньше предпочитал согреваться не чаем. Мошнин, судя по остекленевшему взгляду и прижатому к груди бокалу, был из вторых. Сабуров пил чай по-военному — без сахара, чёрный, крепкий, и выглядел так, будто проснулся часа три назад и уже пробежал пять вёрст. Бобров жевал калач, Вершинин сидел с прямой спиной и поправлял пенсне, глядя на всех с привычным кислым выражением, а Лихачёв устроился в углу и читал какую-то книгу, которую, впрочем, при моём приближении, смутившись, убрал.

Краснова, понятное дело, не было. И слава богу. Сболтнёт ещё какую-нибудь ерунду — придётся достреливать.

— Доброе утро, Александр Алексеевич! — Сабуров махнул мне чашкой. — Чаю? Или покрепче?

— Чаю, — сказал я и сел на свободное место. Лакей поднёс чашку расписного тонкого фарфора и налил мне чаю.

Егерей и загонщиков во дворе видно не было — уже выехали. Ну да, им некогда ждать, пока баре почаёвничают, им зверя искать, поднимать, гнать — работа не на час. Из-за ограды со стороны леса доносился далёкий собачий лай, и время от времени голоса, приглушённые расстоянием. Машина козодоевской охоты работала, как часы.

Я пил чай, жевал калач с маслом и думал. Козодоев, значит, обещал кабана. Это интересно. Забавное дело — ещё лет тридцать-сорок назад в здешних краях кабана днём с огнём было не сыскать. Деды и прадеды выбили зверя подчистую — охотились, травили собаками, гоняли загонами, пока не извели.