Не та война (СИ) - Тард Роман

— Понял.

Он допил кофе из своей чашечки и убрал её.

— И третье, не связанное напрямую с делом. Я на прошлой неделе написал в Петроград, своему дяде. В общих чертах, как обещал, без вашего имени. Упомянул, что у нас в полку есть младший офицер, говорящий по-немецки на уровне, который в армейской среде встречается редко, и обладающий фортификационными навыками средневековой школы. Дядя мне ответил позавчера. Ответил с интересом. Он спросил, могу ли я, при случае, выслать ему экземпляр хотя бы первой страницы вашей записки для Лосева — разумеется, без пометок, в очищенном виде. Как интеллектуальный курьёз.

Я смотрел на снег, падающий за откидной полой навеса.

— Поручик, — сказал я. — Я не распоряжаюсь этой запиской. Она у Добрынина и у Лосева. Можно ли её из полкового журнала извлечь — решать им.

— Мне это ясно, — Вяземский слегка улыбнулся. — Я об этом поговорю сначала с полковником Добрыниным. Если полковник позволит — я пошлю. Если не позволит — напишу дяде, что «не имел служебной возможности». Дядя поймёт.

Вяземский не просил меня лично — уведомлял. Но я подозревал: если Добрынин не даст разрешения, Вяземский запомнит и мой отказ.

— Поручик, — я выговорил осторожно, — моя записка писалась лично для полковника Добрынина, по его прямому поручению. Я думаю, что за пределы его стола она должна уходить только с его ведома. Это вопрос не мой, это вопрос полковника. И вы, конечно, знаете этот порядок лучше меня.

Вяземский помолчал.

— Хорошо сказано, прапорщик, — произнёс он наконец, без иронии. — Я это принимаю как ваш ответ. По протоколу. И по сути.

И больше на эту тему мы не говорили.

Приехали в Рогозно к полудню. Снег на крышах уже таял: солнце поднялось, и со стрех капало. Тот же комендантский штабс-ротмистр встретил нас у ворот пересыльного пункта. На этот раз он к Вяземскому обратился не «ваше благородие», а по имени-отчеству — «Дмитрий Александрович». За две недели что-то у них в Рогозне сложилось. Меня он тоже узнал и кивнул.

Фёдор Тихонович отошёл к тому же сарайчику, что и в прошлый раз. Оттуда донеслись смех знакомого часового и женский голос — видимо, хозяйки, которая, по рассказам Фёдора, за чаем любила обсудить цены в Перемышле.

— Майер в той же комнате, — штабс-ротмистр провёл нас через сени. — Сегодня он у нас с утра отказывался от еды, я ему два раза посылал, оба раза не взял. Потом к одиннадцати выпил чаю без сахара и съел полкуска хлеба. Я записал в дневнике.

— Давно такое? — Вяземский.

— Третий раз с нашей прошлой встречи. Раньше был с ним один эпизод, сейчас — чаще.

— Что, по-вашему, причина?

— Вчера он получил из дивизионной почты пачку от невесты своей из Граца. Три письма. Я ему их передал без задержки, как вы с прошлой встречи распорядились. Он прочёл, весь вечер сидел у окна. Утром не ел.

Вяземский повёл уголком рта.

— Хорошо, что передали. Спасибо. Идёмте, прапорщик.

Мы прошли через вторую комнату — в третью.

Майер поднялся, как и тогда, но уже иначе. Лицо у него было бледнее, под глазами легли серые тени. Волосы по-прежнему были причёсаны, только слева выбилась прядь. На столе — «Капитанская дочка» на немецком, перевёрнутая страницами вниз, и рядом три распечатанных конверта, разложенных веером.

— Herr Вяземский. Herr Fähnrich Мезенцев.

— Herr Майер, — Вяземский склонил голову. — Рад вас видеть. Позвольте, мы сядем.

Я сел напротив Майера. Вяземский с блокнотом занял свой прежний дальний стул.

— Herr Майер, — я начал осторожно, помня инструкцию. — Как вы?

— Держусь, — ответил он. — Невеста мне пишет много, господин поручик, и я вам благодарен, что письма дошли. Она, конечно, не знает, где я. Она думает, я в госпитале в Перемышле после ранения. Это я ей написал в последнем своём письме, с которым мне помог ваш штабс-ротмистр. Она пишет мне о матери, о двоюродном брате в Инсбруке, о нашей кошке. В последнем письме она пишет, что моя мать молится за меня каждый день, в церкви Святого Сердца на Шпарберсбахгассе. Это хорошая церковь, я в ней сам иногда был в студенческие годы. У священника там мягкий баритон. Мать говорит, что его проповеди ей сейчас полезны. Она меня ждёт.

Он произнёс всё это ровно, почти отчётом. Я видел: в нём что-то надломилось за две недели, но он этот надлом носил аккуратно, как несут больного ребёнка, стараясь не разбудить.

— Herr Майер, — произнёс я. — Вы, я знаю, много читали по юриспруденции в университете. Один вопрос: вы когда-нибудь читали Генри Сумнера Мейна?

Ход был у меня заранее обдуманный. Мейн — английский правовед, автор «Ancient Law», известный в академических кругах по всей Европе. Если Майер изучал не только немецкую школу, но и английскую, у нас найдётся материал для разговора, который не пересечётся с Савиньи и не покажется Вяземскому повторением прошлой беседы. Мне это было нужно по двум причинам: во-первых, чтобы разгрузить Майера; во-вторых, чтобы показать Вяземскому, что ключ у меня не один.

Майер поднял глаза.

— Мейна? — переспросил он. Потом, подумав, чуть улыбнулся уголком рта. — Честно вам скажу, прапорщик, в Инсбруке я о Мейне слышал, но не читал. У нас его не давали в программу. Я его только знаю по ссылкам у одного германского автора. Вы читали?

— Читал. У нас в Москве он не входил в обязательный курс, шёл как рекомендованное дополнительное чтение по истории права. Я у него читал только «Ancient Law», в русском переводе. В английском оригинале пробовал, но язык мне тяжело шёл.

— Что у него вам запомнилось?

— Его тезис о движении от status к contract. Что развитие права у европейских народов — это переход от определения человека через его сословие к определению через договорные отношения. Об этом у него в пятой главе. И, как ни странно, это в какой-то мере применимо к средневековому немецкому праву, которое я немного изучал параллельно.

Майер неожиданно оживился, впервые за весь разговор. Лицо у него порозовело, глаза прояснились.

— Интересно. Именно противопоставление сословного и договорного есть у Иеринга в более поздних работах. Мы его с профессором Штольцем обсуждали. Я сам думал, что это движение может быть обратимо. В периоды кризиса — например, войны — общество, наоборот, возвращается к status. В этот месяц я на себе это чувствую.

— То есть?

— В этот месяц, — он осторожно подбирал слова, — я больше не контрактный человек. Я не могу решить «выполняю или не выполняю» свои обязательства. Я определён своим статусом. Я — военнопленный австрийский офицер. Мои действия предписаны моим статусом полностью, без остатка. Мой status в вашем плену определён, и мой status в Граце у невесты тоже определён моим же статусом здесь. Это не Иеринг. Это Мейн наоборот. Меня вернули в status.

Вяземский на своём дальнем стуле что-то записал в блокнот. Я увидел, что запись у него длиннее обычной. Это значило, что Майер сейчас обронил вещь, которую Вяземский захочет обдумать или передать выше. Я подумал, что, возможно, повторю эту фразу в отчёте Ржевскому: она описывала не только Майера.

— Herr Майер, — я продолжил, — тут я с вами согласен. В осаждённом средневековом городе человек тоже прежде всего принадлежал своему цеху, приходу, городской общине. О личном договоре мало кто стал бы его спрашивать. Это уже моя параллель, не Мейна.

— Да, — Майер кивнул. — Я вам завидую, прапорщик, что вы его читали. Я знаю только по пересказу.

Он улыбнулся шире. И в этот момент я снова почувствовал, что он мне по-настоящему нравится как собеседник. Не как объект, о котором Вяземский меня предупредил сегодня утром, а как двадцатипятилетний юрист из Инсбрука, у которого в Граце невеста и в комнате на столе «Капитанская дочка», и с которым я при других обстоятельствах пил бы кофе в венской кофейне на Рингштрассе и обсуждал переход от status к contract.

Неудобно вышло: ровно то, от чего Вяземский утром меня предостерегал. И избежать этого я, к собственной досаде, не смог.