Человек из Субуры (СИ) - Чайка Дмитрий

— Марк со Спуска? — хмыкнул купец. — Известная личность, госпожа. Еще год назад он работал у своего отца в пекарне. Они едва конца с концами сводили. А теперь богатеет на глазах. На своей улице командует, как трибун когортой, да и по остальной Субуре его слушают. Он вроде бы добрый малый, в церкви служит. Сколько семей беглецов обогрел и к работе пристроил, и не сосчитать. Но крови не боится. Вожака банды в поединке кулаками насмерть забил, а потом его людей утопил в отхожей яме.

— Как утопил? — Девушки вскрикнули в испуге, а Евдоксия глупо захлопала глазами. — Насмерть?

— Дык… госпожа, — развел руками купец, — когда человека головой в дерьмо суют, он дышать не может и от этого помирает, стало быть. Вот так и этих варнаков сунули.

— Так он разбойник? — побледнела Евдоксия. — Нам нельзя с ним дела вести!

— Да что вы, госпожа! — замахал руками клиент. — Напротив, достойнейший юноша. Говорю же, он разбойников утопил, а не почтенных горожан. В Субуре его очень уважают.

— Не понимаю, — растерялась Валерия Евдоксия. — Поясни, Гай! Семье Меммиев не зазорно вести с ним дела? Он преступник?

— Это сложно объяснить, высокородная госпожа, — замялся купец. — Видите ли, есть Рим, и это не Италия. А есть Субура, и с недавних пор это не Рим. Это город в городе. Там свои законы. И Марк там старший. Там порой, если что случилось, не к префекту идут, а к нему. Он решает…

— Но он так молод! — удивилась Евдоксия.

— Сами удивляемся, — не порадовал ее пояснением купец. — Но своих людей он в кулаке держит. Если свистнет, три-четыре сотни мужей соберется. Это он Субуру отстоял, когда почтенные епископы за Латеран бились. Много людей Анициев и Симмахов тогда побили. Если бы не он, Субуру сожгли бы. Люди епископа Евлалия весьма злы на субуранцев были. Вот так, госпожа.

— Я поняла, — вздохнула супруга сенатора, которая, на самом деле, не поняла ничего. — Зови следующего…

У каждого про этого пекаря спрошу, подумала она. Глупости какие-то Гай говорит. Я его умнее считала.

Носилки остановились, и Валерия Евдоксия спустилась на плиты форума Траяна. За ней спустились и ее дочери. И носилки, и сопровождающих дала ей двоюродная сестра. Попасть сюда как-то иначе женщина из сенаторского рода просто не могла.

Огромный полукруг рынка открывался рядом темных таберн. Из одних пахло соленой рыбой, из других — оливковым маслом, из третьих — выделанной кожей и драгоценным деревом. Над толпой висел привычный городской гул: торговцы расхваливали товар, покупатели сбивали цену, носильщики ругались, прокладывая себе дорогу с корзинами и амфорами на плечах. У входа в одну из лавок седой торговец наливал масло из высокой амфоры в глиняную чашу. Покупатель растер каплю между пальцами, попробовал на язык и поморщился.

— Горчит.

— Ты, почтенный, — невозмутимо ответил хозяин, — сам подешевле попросил, для лампы. Так зачем пробуешь?

Через две лавки женщина долго спорила с продавцом бобов. Тот терпеливо пересыпал чечевицу из мешка в мерку и обратно, словно надеялся, что покупательница восхитится шелестом зерен и купит дороже. Не на ту напал.

— Двадцать за модий! — зычно гаркнула пышнотелая покупательница.

— Двадцать семь, и ни нуммием меньше, — твердо сказал продавец.

— Двадцать один, — наступала та.

— Уходи, женщина, — поморщился торговец. — Уходи! Ты цену слышала. Ниже не отдам.

— Ну и провались ты! — гордо заявила баба. — Пусть мыши съедет твой товар, жадина!

— Пусть твой муж уйдет к уродливой соседке! — в запальчивости крикнул продавец. — Нет! К красивой пусть уйдет. Пусть счастлив станет, пока ты будешь плакать. Двадцать шесть!

— Двадцать три! — вернулась та и с деловитым видом взяла горсть бобов.

Марк вел окруженных слугами женщин через толпу. Евдоксия морщилась от накативших запахов пота и чеснока, а ее дочери жадно водили глазами по сторонам, впитывая каждый звук. Они поднялись по лестнице, вырубленной в склоне Квиринала. За прошедшие столетия тысячи подошв так отполировали каменные ступени, что идти приходилось осторожно. После утренней уборки, когда рабы окатывали лестницы водой и смывали накопившуюся грязь, камень становился скользким.

Они поднялись на Виа Бибератика, торговую дорогу второго этажа. Здесь было заметно спокойнее. Лавки выходили прямо на улицу, а товары продавали дорогие. Здесь не купить зелени, рыбы и бобов. Чернь сюда не поднимается. За первым широким проемом висели египетские льняные полотна. Рядом лежали штуки тонкой шерсти из Кампании и окрашенные ткани всех оттенков — от шафранового до пурпурного. Самые дорогие куски аккуратно завернуты в полотно и убраны подальше от солнца. Торговец не кричал и не зазывал прохожих. Он лишь разглаживал ладонью ткань и терпеливо ждал покупателя. Он знал себе цену, ведь его семья торгует здесь двести лет.

Между лавками попадались и закрытые двери. Где-то они заколочены, где-то висели новые замки. Немало хозяев за последние годы покинули город, не выдержав налогов или разорившись после смут.

По соседству работал ювелир. На темной ткани лежали серебряные фибулы, золотые серьги, браслеты и перстни. Синие и зеленые камни стоили совершенно непомерных денег, но огранены были, на взгляд Марка, весьма грубо, почти никак. Да и вообще здешние украшения слишком массивные, на его взгляд. А вот девушки так не считали. Они бросились к разложенным украшениям и начали примерять их, прикладывая к платьям. Даже Флора, пугавшая своим высокомерием, расцвела и заулыбалась.

— Дочери мои, — напомнила Евдоксия. — Мы здесь не за этим! Мы еще вернемся в эту лавку, если вы захотите. Хозяин, покажи лучший товар!

Ювелир, оценив пурпурную отделку платьев, лишь молча поклонился и достал небольшой сундучок. Щелкнул замок, и он выложил на прилавок массивные броши, ожерелья и серьги.

— Этот товар недавно прибыл из Константинополя, госпожа.

Евдоксия молча взяла серьги, поднесла к свету и вернула обратно. Не то. Все это не то… Показаться с таким в императорском дворце — позор.

— Ты мог бы, — обратилась она к ювелиру, — изготовить нечто особенное, для очень знатного человека.

— Мог бы, госпожа, — ответил мастер. — Но не раньше, чем через три месяца. А то и четыре. Все ювелиры Рима завалены заказами. Знатные семьи везут подарки в Равенну, нашей благочестивой августе и ее сыну.

— К-как три месяца? — побледнела Евдоксия. — Но мне сейчас нужно!

— Сейчас никак не могу помочь, госпожа, — развел руками ювелир. — Прощения прошу.

— Что вам нужно, госпожа? — шепнул Марк, когда расстроенная Евдоксия отошла в сторону. — Если вам нужны украшения, то рынок Траяна — не лучшее место. Есть лавки у Палатина. Но хозяин прав, сейчас мастера работают, не разгибая спины. Знатные семьи заказывают подарки августе Плацидии и ее супругу.

— Правда? — расстроилась Евдоксия и смущенно сказала. — Я в некотором затруднении, любезный Марк. Я ведь тоже хочу приобрести подарок госпоже. Но у меня нет трех месяцев, а это все…

— Недостойно августы? — подсказал Марк, и Евдоксия кивнула. — Если вы позволите, госпожа, я помогу вам. Я подберу подобающий подарок. И если вы возьмете меня с собой, я постараюсь сделать так, что августа Галла Плацидия примет вас и ваших дочерей отдельно, а не в толпе придворных.

— Ты? — Евдоксия смотрела на пекаря расширенными глазами. — Ты сейчас шутишь, юноша? Если так, то это очень плохая шутка.

— Я же сказал, госпожа, — Марк изо всех сил скосил глаза, чтобы рассмотреть изумленную мордашку Меммии Сабины. — Я помогаю людям устраивать их дела.

— Мама, — Флора тронула Валерию за локоть. — Пусть этот человек сначала найдет нам достойный подарок. Наказать за наглость мы его всегда успеем.

— Достойнейший Марк, — лицо Валерии Евдоксии стало непроницаемо-каменным. — Род Меммиев будет тебе признателен за помощь.

— Я приду завтра, — поклонился Марк, чувствуя, как в висках стучали молоточки. ОНА посмотрела на него, как на мужчину. Он почувствовал это.