Линия иной судьбы 4 (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale"

Народ, конечно, поворчал, но всей трагедии пока не понял. У мамы этих облигаций в шкатулке скопилось примерно на двенадцать тысяч рублей. Прочитав в газете о переносе выплат, она не особо расстроилась — мол, государство же не отказывается платить, просто подождать надо. Зато я прекрасно знал, что после реформы 1961 года её двенадцать тысяч превратятся в тысячу двести. Но даже не это главное. Гасить займы начнут только в конце семидесятых, начиная с облигаций сорок седьмого года. И когда мама получит несчастные семьдесят-восемьдесят рублей за тот первый послевоенный заём, на них уже нельзя будет купить ничего путного. Это сейчас за восемьсот рублей можно два месяца прожить не особо себя ограничивая. А через двадцать лет это будет соразмерно месячной зарплате советской уборщицы. Сталинские рубли, на которые люди с трудом подписывались, голодая, превратятся в хрущёвские фантики.

Какие ещё произойдут изменения и не будет ли каких ограничений на те деньги, что хранятся на сберкнижке, я точно не помнил. Потому решил, что нужно срочно начинать их тратить. Но что ещё на них купить? Ну приобрел я в прошлом году бабушке каракулевое пальто примерно такое как у неё было до войны, но это были «копеечные» траты по сравнению с моими доходами.

Мама никогда не носила золота. Тем не менее, на восьмое марта я подарил ей серьги и перстенёк. Мама сильно удивилась, а я ответил вполне честно, что это вложение средств.

— Лучше бы ты книги купил, — ответила мама с недовольством.

— С удовольствием, — парировал я. — Где только скажи.

С этим вопросом я был перенаправлен к Зое Леопольдовне. Та начала скупать за мои деньги некие букинистические издания, справочники и кое-что из современной литературы.

Когда мне на счёт пришли те сорок тысяч, то я снова обратился к Красновой по поводу покупок. Пять тысяч отдал на обеспечение племянницы. Павел, конечно, платит алименты. Но может свозят летом ребенка на море.

Поняв, что я человек обеспеченный и желаю потратиться, Зоя Леопольдовна неожиданно предложила купить пианино. А я и взял.

Инструмент она мне сосватала не абы какой, а старинный немецкий «Рёниш», который продавала вдова профессора. Клавиши пианино были из натуральной слоновой кости, слегка пожелтели от времени, но выдавали такой глубокий, бархатный звук, что Патька замирал в почтении. Очень уж ему инструмент понравился. Правда, ходить коту по клавишам никто не позволял, держа их закрытыми откидным клапаном, но само пианино котяра уважал и предпочитал спать днём исключительно на его широкой верхней крышке.

Обошлась мне эта музыкальная роскошь в шесть тысяч рублей. Играть у нас в доме никто не умел, но бабушка, огладив блестящую лакированную крышку, рассудила мудро: «Пусть стоит. Хорошая вещь. А там, глядишь, у тебя дети пойдут — в музыкальную школу отдадим».

Так что теперь в нашей гостиной, рядом с привезенным из Москвы буфетом, красовалось пианино.

Следующей покупкой, тоже музыкальной, стал патефон. Как-то упустил я в своё время приобретение этой культовой вещицы и теперь поспешил исправиться. За ним я поехал сам в Новороссийск.

Вместо обычного советского чемоданчика завода «Молот» удачно отхватил шикарный английский переносной «His Master's Voice» тридцатых годов, в идеальном состоянии, с никелированным тонармом и головкой, выдававшей поразительно чистый звук. Продавец вдобавок отсыпал мне целую коробку дефицитных заграничных иголок и продал пачку тяжёлых пластинок с записями Вертинского и Петра Лещенко, которые в официальных магазинах культтоваров днём с огнём было не сыскать.

В Новороссийской комиссионке я развернулся по-крупному. Приобрёл ещё хрусталь и фарфор. Хрусталь сейчас был в безумной моде, и я, не скупясь, отхватил огромную вазу-фруктовницу из редкого двухслойного марганцевого хрусталя с глубокой алмазной гранью от Гусевского завода. Из фарфора взял статуэтки и два сервиза.

Для гостиной присмотрел морской пейзаж конца девятнадцатого века в тяжёлой багетной раме. Далее продавец завернул мне в шерстяной отрез дефицитную немецкую настольную лампу с зелёным опаловым абажуром.

На заднее сиденье с трудом воткнул напольные часы и на этом решил закругляться, пока на меня не обратили более пристальное внимание всякие криминальные элементы. Так что из Новороссийска я уезжал спешно, даже не пообедав. Лучше поголодать, чем лишиться всего купленного и машины в придачу.

Василий предлагал составить мне компанию, но я не стал его отвлекать. У него и без того времени для сна не оставалось — пусть хоть в воскресенье выспится. Ивана просить сопроводить меня не стал по другой причине. Не хотелось, чтобы слишком много людей знало, что в нашем доме есть чем поживиться.

Удачно получилось, что на свадьбу Медведя я просил патефон у Красновых. Гостей у нас было много, все могли сказать, что интерьер в доме необычный, но украсть там, в общем-то, нечего.

В результате всех этих трат денег у меня по-прежнему было неприлично много. Сорок тысяч я получил от завода в Грозном — сумма для обычного человека просто фантастическая. Но едва я начал её тратить, как подоспели новые выплаты: восемь тысяч за тексты песен, пять тысяч за наш метод удаления влаги и ещё десять тысяч снова из Грозного — теперь за тот гидрогель, который смешивали с удобрением.

Получалось смешно. Что тратил, что не тратил — снова сижу на денежном мешке, а бабушка только смеётся.

— Жениться тебе нужно, — посоветовала она. — Тогда и сам не заметишь, куда деньги исчезли.

И ведь права.

Кстати, жениться уже очень хочется. С сексом в СССР прямо беда! Жаль, не на ком. Не буду же первой попавшейся девице предлагать. В вопросе женитьбы я старомоден. Мне нужны или чувства, или расчёт.

В общем, решил, что летом буду покупать дачу на Чёрном море, на неё часть средств и потрачу. Пустые участки под застройку частникам у моря государство в пятьдесят седьмом году не нарезало. Зато вполне легально, через нотариальную контору, можно было купить готовое домовладение у местных.

Примерно я прикидывал в каком месте. Ехать в сторону Сочи и крутить руль по бесконечным серпантинам мне совершенно не хотелось. Это в будущем дорога станет асфальтированной и облагороженной. Сейчас там такие колдобины! Ну его к лешему, этот экстрим. Другое дело — Геленджикский район. Я решил прицелиться на тихую Голубую бухту. По времени примерно часа четыре в одну сторону. В будущем, несмотря на отличную трассу из-за пробок на некоторых участках это время увеличивалось до шести и более часов.

С моими законными тысячами можно было не мелочиться — найти крепкое домовладение с участком, чтобы и до пляжа рукой подать, и от лишних глаз укрыться. Обустрою там личную курортную резиденцию, буду летом на выходные из Краснодара мотаться.

Лучший способ найти подходящий дом — это личный визит. Но пока у меня не было свободного времени, поэтому я решил задействовать официальный печатный орган. Заплатив по тарифу, сдал в начале мая короткое объявление для публикации на последней полосе «Советской Кубани»: «Куплю жилой дом в Геленджикском районе, желательно в Голубой бухте. Обращаться: Краснодар…»

Написало мне из Голубой бухты всего два человека, предлагая какие-то саманные хатки. Вроде и недорого: одно строение за пять тысяч, второе — за три. Можно было их снести и отстроить нечто приличное. Но мне не хотелось возиться. Да и когда?

Тут сессия скоро, которую я должен сдать, как у нас сейчас говорят, с перевыполнением плана. Потом летняя производственная практика и всего месяц каникул.

В течение учебного года куда-то вырваться я не смогу. Рассчитываю, что с осени 1957-го выйду на последний курс и защиту диплома. А деньги нужно тратить, и срочно.

В общем, решил, что если сам не смогу, то попрошу бабушку и маму помочь. Маме я категорически запретил брать в школе большую нагрузку. Зачем? Я вполне могу обеспечить семью, чтобы она не сидела по полночи над тетрадями. Мы даже поругались на эту тему. Спасибо, что баба Лиза встала на мою сторону.