Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ) - Грехов Тимофей
Я слез с мерина и сел рядом. Отец протянул кувшин, я отхлебнул. Рассол был огуречный, с укропом, и вторая кружка за утро пошла лучше первой.
— Князь где?
— Одевается. Полчаса уже одевается. Мы с ним вчера, знаешь… в общем, за тебя пили. Долго.
— Я заметил.
Князь Бледный вышел на крыльцо, когда мы допили рассол. Был он в тёмном кафтане и в шапке, и лицо у него было опухшее. Он посмотрел на нас обоих и спросил не осталось ли ещё.
Мы покачали головой и Бледный крикнул слуг, которые принесли всем троим квасу. И когда мы опустошили кувшины, он сказал.
— Ну, вроде, поправили здоровье. Теперь не стыдно и к Алене показаться.
Симонов монастырь стоял за Торгом.
В ворота мы прошли пешком, коней оставили Прохору. У ворот сидели нищие, десятка полтора. Князь, не глядя, сунул ближнему горсть пул (медных монеток), остальные потянулись к нему. Погост был за собором, с северной стороны. Над могилой Алёны лежала белокаменная плита, и буквы на ней за три года успели потемнеть от дождей. Рядом с плитой стояла молодая липа, которую посадил Григорий, и она уже выросла мне по плечо.
Старый священник пришёл сам, с кадилом и книгой. Мы встали вокруг плиты, князь в головах, мы с Григорием по бокам, и сняли шапки.
Лития была короткой. На словах «Со святыми упокой» у меня что-то дёрнулось под рёбрами, как дёргалось здесь каждый раз. Князь стоял прямо, но я видел, как он держится рукой за край плиты. Он старел на глазах, и я видел это как лекарь.
Григорий стоял без шапки и молчал. Шапку он держал в крепко сжатом кулаке.
Кутью вынес монастырский служка, в деревянной миске, с мёдом и изюмом. Мы съели по три ложки. Четыре свечи поставили у изголовья плиты, ветер их гасил, и Григорий заслонял огоньки ладонью, пока воск не схватился.
Священник ушёл, князь с Григорием отошли к липе, и я остался у плиты один.
С Алёной я разговаривал про себя, без слов. За три года я научился делать это, не шевеля губами.
— «Ну вот, Алёнка, я пришёл», — сказал я ей.
Про плен сказал в две фразы, а про дыбу и камчу говорить не стал. Что бежал, что Ива привела за мной войско и что сестра выросла такой, какой Алёна и хотела её видеть.
— «Ане пять и… глазами она вся в тебя. Красивая у нас дочь».
Потом немного рассказал про Анфису и Юру. После подошёл к главному.
— «У меня родилась дочь. От Олены. Она три года растит наших девочек, как своих, ты бы это оценила. Назвали Ариной, писать буду Строгановой. Что будет дальше, я не знаю и обещать не стану. Обещаю одно: девочек выращу, всех троих. И Сашку бы вырастил, если бы ему дали родиться».
На этом я замолчал.
Ответа я не ждал. Постоял ещё с минуту, надел шапку и пошёл к липе.
Обратно ехали шагом.
Князь ехал слева от меня, Григорий чуть позади, и я подумал, что отец это сделал нарочно.
— Андрей Фёдорович, — сказал я. — Мне надо тебе кое-что сказать, пока мы не доехали.
— Говори.
— У меня родилась дочь. На днях, в Александрийске… от Олены.
Князь не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, а пальцы его сжали повод. Конь под ним мотнул головой. Шея у князя над воротом пошла пятнами. Так он молчал шагов двадцать, и я молчал тоже. Григорий сзади даже не кашлянул.
— Поздравляю, — сказал он. — Как назвали?
— Арина.
— Арина. Хорошее имя. — Он помолчал. — Здорова?
— Здорова. Отец говорит, что крикливая.
— Крикливые живучие. У тебя, Дмитрий, уже три девки, — сказал он. — А у Ярослава одна Катя. И что-то он не торопится радовать меня внуками. — Он наконец повернулся ко мне. — Ты скажи ему при удобном случае. Я хочу увидеть внука, который в своё время примет род.
Юра был у нас обоих в голове, и ни один из нас его не назвал. Князь смотрел в сторону Неглинной, и я смотрел туда же.
— Скажу, — пообещал я. — При первом же случае.
Мы минут пять ехали молча.
— Андрей Фёдорович, приезжай в Александрийск. На девочек посмотришь, на всех троих. Аня по тебе скучает.
Князь думал долго.
— Съезжу, — сказал он. — Обязательно съезжу.
— Ну, вот и отлично. И я, как только решу с возвратом денег за поход, заеду за тобой. Вместе поедем.
— Сколько это займёт? — спросил князь.
— Постараюсь сегодня-завтра получить ответ. И сразу в Александрийск.
— Сегодня-завтра, — повторил князь, и в голосе у него было что-то такое, чего я тогда не разобрал. — Ну-ну.
Григорий сзади хмыкнул, и больше до самого подворья никто ничего не сказал.
До вечерни я просидел у Бледных, а когда вернулся мне сообщили, что Великая княгиня ждёт меня в кабинете. Что там будут Великий князь, Василий Иванович Ощера, Алексей Васильевич Шуйский и владыка Варлаам.
У меня сразу появилось какое-то нехорошее предчувствие.
В кабинете горели четыре свечи. Иван Иванович сидел в кресле матери, Мария рядом, на лавке, в тёмном летнике. Варлаам занял угол под образом, и посох стоял у него между колен. Шуйский стоял у окна. Ощера сидел за столом с толстой тетрадью.
Я поклонился Ивану в пояс, потом остальным, и мне показали на лавку напротив.
— Дмитрий Григорьевич, — начал Иван. Перед ним лежал лист, и читал он по нему, не поднимая глаз. — Мы с Великой княгиней и с Думой смотрели казну. Денег в казне почти нет. На сегодня серебром… — он запнулся на цифре.
— Четыре тысячи двести, князь, — подсказал Ощера из-за стола.
— Четыре тысячи двести, — повторил Иван, и указал на Ощеру. — Василий Иванович скажет остальное.
Тот открыл тетрадь.
— Ивангород за год взял одиннадцать тысяч с лишним. Галера, триста человек, пристань, стена. Большак от Москвы к Новгороду три тысячи четыреста. Ростов пять тысяч, последнюю треть отдали в этом году. Жалованье и корм войску за зимний поход — тринадцать тысяч шестьсот. Вира семьям павших — две тысячи с лишним. Сарай и четыре крепости по Итилю — смета семь тысяч, из них ещё не выдано ничего. — Он поднял голову. — До Покрова из четырёх тысяч половина уйдёт на жалованье.
— А шесть тысяч из Сарая?
— Ушли на корм войску, когда оно шло домой. Ещё в мае.
Я посмотрел на Марию.
— Все думали, что поход даст больше, — сказала она. — Ты тоже так думал, Дмитрий Григорьевич. Никто не ждал, что Сарай будет пуст. Братья-ханы два года резали друг друга, Ахмат оставил казну на Суре, а остатки ордынцы просадили в набеге на Литву, откуда вернулись ни с чем.
Тридцать две тысячи семьсот рублей, и это по октябрю. Кирасы на две с половиной тысячи человек, порох, кухни, сани. Всё это я сводил зимой при лучине и каждый вечер говорил себе, что казна вернёт. Мне это обещали в Думе осенью, и Шуйский тогда кивал громче всех.
— «Кинули, — подумал я, — как сказали бы в моём веке. Просто и без затей».
— Вы меня обнесли, — сказал я. — Как чаркой за столом. Все пьют, а до меня не дошло.
— Дмитрий… — начал Шуйский.
— Погоди, Алексей Васильевич. — Я смотрел на Ивана. — Князь… Осенью мне при боярах обещали вернуть всё, что я положу в поход. С долей добычи сверху. Я положил тридцать с лишним тысяч, и с октября набежало ещё. Твоё войско ходило в моей стали и ело с моих кухонь. Большую Орду я привёл тебе под руку, в Сарае сидит князь Пётр и к осени приедет присягать. С Рязанью я договорился, грамота лежит на этом столе. И в итоге что? Фигу?
— Долг не отменён, — сказала Мария. — Он отложен.
— До каких пор?
— Можно частями, — сказал Шуйский от окна. — По тысяче в год, а как пойдёт рязанский выход, так и больше.
— По тысяче в год это тридцать два года, Алексей Васильевич. Мне будет под шестьдесят.
Варлаам кашлянул в углу. Кашлял он всегда перед тем, как сказать мне что-нибудь неприятное, и за двенадцать лет я этот кашель выучил.
— Сыне, — сказал он. — Смирение. Помнишь, ты сам пришёл ко мне и сказал: владыко, ставь школы при соборах, серебро моё. Потом малый собор, потом стекло церквам. Никто тебя за руку не тянул. Бог воздаст.
Похожие книги на "Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ)", Грехов Тимофей
Грехов Тимофей читать все книги автора по порядку
Грехов Тимофей - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.