Патриот. Смута. Том 13 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Моей стране нужен мир, пара десятилетий мира для модернизации, восстановления, переоснащения.

Вестовые, отправленные к Клушино, доложили что тамошний воевода выдвинулся для объединения с нашей пехотой. Где-то здесь, в районе теперешнего лагеря конного войска, завтра к вечеру они станут единым целым. Три сотни рязанцев уже отправлены туда в обход озера Черное.

Дальние дозоры докладывали, что местность достаточно безлюдная. Они уходили все дальше и дальше. Разъездов и противника не было. А те, что были посланы к самой Вязьме, пока что не вернулись. Я ждал их утром или даже чуть позднее.

Встали лагерем. Походным, быстро устанавливаемым, без большого числа шатров.

Служилые люди чистили лошадей, пасли их, кормили припасенным овсом. Скорый марш дело хорошее, только трудозатратное. Обоз наш отстает, а ресурсов мы взяли почти впритык, с небольшим запасом.

Телохранители мои занимались костром, лошадьми. Люди из сотни Якова помогали. Как-то так выходило, что я был огражден от трудов постановки лагеря. Объезжать сотни, смотреть и проверять все ли хорошо, как-то глупо. Что полковники и сотники не справятся, что ли? Поэтому предался отдыху и раздумьям о будущем.

Нарушил их, явившийся почти сразу после того, как завершился ужин и начались лагерные дела, князь Трубецкой.

При мне с конницей, помимо него были, еще Чершенский со своими казаками. Репнин с нижегородцами и частью рязанцев и два француза. Так же часть воинства, которыми на Безымянном поле руководил Тренко, теперь подчинялась мне напрямую. Там же в этот большой полк были приписаны несколько сотен конных рязанцев. Так же еще Заруцкий с небольшим отрядом конных людей шел. Он мне был потребен в переговорах с Сапегой. Без него могло, как мне казалось, шансов на решение дела миром было меньше.

Ну и конечно же французское, рейтарское воинство.

— Здравствуй, князь. — Проговорил я, видя, как он движется к нашему костру.

Вокруг к темнеющему небу вздымался лес. Лагерь мы разбили прямо в нем, на опушке, и нескольких крупных полянах вдоль притока Гжати. Как раз здесь вроде бы и деревья для растопки были, и в то же время трава для лошадей и простор кое какой для костров и ночлега. Силу — то мы не малую вели. Места нужно было прилично.

— Здравствуй, господарь. — Он вошел в свет костра, поклонился. Чуть выдержал паузу, понизил голос и проговорил. — Я к тебе с разговором.

— Понимаю, что не просто так. Все бояре со значением ходят. Садись, поговорим, Дмитрий Тимофеевич.

Он присел, кинул взгляд налево, направо. Видно было, что говорить хочет без лишних ушей.

— Телохранители мои верны мне до мозга костей. — Улыбнулся я ему по-доброму, но смотрел и пытался понять, чего он такой напряженный и собранный. — О чем говорить хочешь?

— Да господарь… — Протянул он. — О будущем хочу. О многом.

— Понимаю. Только… Только ляха — то мы еще не побили. — Я хмыкнул, давая понять, что говорить готов, но пока не решено еще же ничего, победа не полная. Какие речи важные то?

— Это да, но с божией помощью. Сладим. — Он перекрестился, продолжил. — Я почему пришел сейчас. Победу ты нам принес, Игорь Васильевич. Если под Серпуховом мы еще друг с другом бились, за власть, за престол, за то, кто на Москве слово свое говорить будет, мы или Шуйские… — Он это мы прямо подчеркнул. — То у монастыря сожженного мы уже всему миру показали, что есть, жива Русь. Царство Московское.

— Жива. — Кивнул я. — Так о чем говорить пришел?

— Собор все ближе, понять хочу, чего ждет нас всех. Я… — Он вскинул на меня взгляд. — Я опасаюсь, господарь… Что сейчас, сейчас вот все мы хотим ляха выгнать. У каждого спроси, так он крест поцелует и клятву даст в том, что ляха зубами грызть готов, особенно после того, как ты, господарь, показал нам всем… Можно ляха бить. Но…

— Но?

— Война закончится, а что дальше то будет?

— А что? — Я усмехнулся. — Собор Земский уже собирается. Если бог даст, если под Смоленском удача нам улыбнется и Жигмонта мы погоним, то… То мир нужен. И долгие годы восстановления. У нас же как? Лях на западе думает северщину, откуда твоих людей много, и Смоленск себе забрать. Швед весь север бы себе прибрал и счастлив был. А на юге татары. А еще Сибирь. За Уралом земель — то сколько? Неосвоенных.

— Все так. Только Смута же она не сама собой родилась. — Он кашлянул. — Многое к ней вело. Бояре… Да, черт, я такой же, боярин. Один из всех вот этих семей у трона, хоть и поменьше малость. Уверен, все мы захотим чего-то своего. И я вот… Я пришел…

Говорил он неуверенно, вроде бы серьезный человек в летах, но видно было, что персона моя все больше пугала всех их. Они уважали меня, ценили, я им нужен был, чтобы решить проблемы. А что потом? И, как оказалось, Трубецкой своим приходом осветил новую проблему. Как внешний враг поутихнет, ослабеет, как бы не столкнулась Русь с тем, что внутренние враги вгрызутся в ее и без того ослабленное Смутой тело.

— Понимаю. Но, мыслю я, что на Земском Соборе решаться многое будет. — Я плечами пожал. — Ты знаешь, я в цари не напрашиваюсь. Я Филарету говорил, чтобы он сына своего…

— Господарь. — Глаза Трубецкого на лоб полезли. Он перекрестился. — Господь с тобой. Мы же с тобой прошли уже сколько? Я-то не совсем про то. Я тут помыслил… Оно может и глупо, но поделиться пришел.

— Так о чем?

— Враг нам нужен внешний. Цель великая. Чтобы всех обьединила, чтобы сил придала. Я вот про что.

— Мысль хорошая, Дмитрий Тимофеевич, только мы за эти десять лет потеряли уж больно много…

Ага. И не будь меня, не повернись все так, как получилось, потери стали бы еще больше. Татары разорили бы всю южную Русь до Оки. Тысячи человек бы в полон увели. Дворянство полегло бы под Клушино, а потом еще два года резни, вражды и братоубийственной войны, с одной стороны, а с иной власти польских панов, которые не правили бы, а грабили. Они же не идиоты, они понимали тогда, что не усидят долго и хотели взять все, что потребно и возможно. А что невозможно, уничтожить. Ослабить нас так, чтобы не воспряли мы духом.

Трубецкой молчал, на меня смотрел.

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? У меня — то мысли кое какие есть. Но, думаю, раз ты ко мне пришел. — Я буравил его взглядом. — Говори.

— Мысли у меня, господарь такие. Вижу и слышу я, что немец весь, иноземец разный пошел. Зреет у них там противостояние. Ты вчера нас же звал, мнение спрашивал. Вот я и обдумал, пришел сказать. — Он кашлянул. — Не наша это война, господарь, но…

— Но?

— Вижу я Заруцкий едет с нами, а казачки его с пехотой остались. А в лагере Жигмонта есть человек один. — Он криво улыбнулся. — Сапега. Так я вот и думаю об этом с тобой — то и говорить.

— Опытный ты дипломат, Дмитрий Тимофеевич, и человек наблюдательный. — Отметил я.

— Да что там. Подмечаю. — Он плечами пожал. — Так вот. Мысль у меня нескольких зайцев сразу убить. Если бог даст и под Смоленском Жолкевского мы одолеем, то власть его пошатнется. В Речи Посполитой король, это не наш царь. Точнее… Это как наш царь во время смуты. — Он хмыкнул, продолжил. — Сидит он сам на троне, но без магнатов власть его слаба. Сейм может свое веское слово сказать и за и против. А коли побьют его, да еще с позором… Скажем. Сейм и отвернуться может. А если отвернется, то… Раньше то Великое княжество Литовское, Русское, Жемантийское, оно же… Оно же само по себе было. И людей православных там много. И связи у нас с ним близкие.

— Ты к чему клонишь? — Я смотрел на него пристально. — Давай проще, Дмитрий Тимофеевич, пойму.

— Думаю, если мы победы наши в Смуту в Речи Посполитой превратим и людей православных, к престолу православному вернем, то дело богоугодное будет.

— Богоугодное. Только… — Вздохнул я. — Есть у меня опасения, что если начнем резко и дерзко, то как бы Европа вся на нас не ополчилась.

— А что нам Европа, она далеко. — Он махнул рукой.

— Меха наши только персам продавать будем? Европа их покупает. В Европе, как и не прискорбно мне это признавать, сейчас лучшие мастера. Строительство крепостей, железоделы, оружейники, корабелы. — Вздохнул. — Мы отстали, Дмитрий Тимофеевич. Ты же видишь, как наемники немецкие снаряжены, а как наша пехота…