Патримоний святого Петра (СИ) - Чайка Дмитрий

— Копьем, — ответил Марк. — Они слишком быстро выскочили, не успел надеть кольчугу. Приду домой и перевяжу получше. Здравствовать, сенатор. И госпоже Летиции мой поклон.

Можно я буду вас папой называть? Это Марк хотел спросить на прощание, но в очередной раз проявил благоразумие. Необычная вроде бы ситуация на самом деле проста, как день. Меммий, обжегшись один раз, не желает терять толкового и честного прокуратора. Вот поэтому и ставит заведомо невыполнимые условия. Пройдет три года, и он потребует неустойку. А если Марк справится, Меммии тем более ничего не теряют. Сбывают с рук засидевшуюся в девках дочь, да еще и приданое за нее не дают. За триста солидов эта жадная семейка воробья в поле загоняет.

Тяжел путь наверх, ох тяжел, вздохнул Марк. В одиночку его никак не осилить. Нужна соответствующая жена. Даже Аэций кичится родом матери, но скромно молчит о происхождении отца. Магистр Гауденций — провинциал, низкородный вояка из Фракии, сделавший головокружительную карьеру в армии. Зато его сын считается полноценным аристократом, и никто ему в лицо низким происхождением не тычет.

— Вот что это сейчас было? — бормотал Марк, шагая в сторону дома. — Я сватался или покупал Газпром? Да нет, с Газпромом было бы проще. Его один раз купил, и он твой. А тут все будет куда сложнее. Вот просто шкурой чую.

1 Юний Палладий оставил пост префекта претория в конце июня 421 года, Петроний Максим перестал быть префектом Рима 2 сентября того же года. Кто был точно префектом претория Италии после Юния Палладия, неизвестно. Но в 20−30-х годах Петроний Максим совершенно точно такую должность занимал.

Глава 20

Зоя стояла у окошка, слушая трескотню соседок. Она завлекательно изогнулась, и тут же получила ровно то, что хотела. Сзади послышалось похотливое сопение, а жадная рука начала мять ее сдобные прелести. Зоя лениво хлопнула по руке, но не слишком сильно. Игриво скорее.

— Ох и крепкая у тебя задница, жена, — выдохнул Купидон, пролезая под подол платья. — Как у справной кобылы. Ты у меня огонь. На других баб не смотрю уже.

— А ты что, смотрел? — повернулась к нему Зоя, уставив руки в бока. — Ах ты, похотливый воробей (1)! А ну, пошел в койку. Ты у меня больше из дома с полными яйцами не выйдешь!

— Не-не-не! — поднял перед собой руки Купидон. — Сдаюсь. Я что-то не выспался сегодня. Мне только потрогать.

— То-то же, — сжалилась Зоя и снова высунулась в окно, подставив ласкам свои самые заманчивые места.

Там, прямо на тротуаре, четверо ее сыновей играли в кости, по нуммию за кон. Они ее не видели, а потому болтали без умолку, делясь перипетиями пришедшего дня. Зоя слушала и медленно зеленела. Оказывается, пока она наслаждалась нечаянной поздней любовью, ее дети как-то незаметно повзрослели. И они совсем не спешили делиться с ней подробностями своей новой жизни.

— Ну, пошли! — скомандовала Фауста, закончив обниматься с Примом.

Тот, распаленный ее жадными поцелуями, свирепо хрипел, прижимая к себе худенькое девичье тельце. Фауста — как веточка, хоть уже четырнадцатый год идет. Вместо завлекательных бабьих выпуклостей — два прыщика на груди. А все равно, горяча.

— Пошли к отцу! — потянула Фауста за руку. — Он не откажет, я знаю.

— Марк не велел жениться, — поморщился Прим.

— Разрешит, — уверенно заявила девчонка. — И вообще, он мне не отец.

— А мне как отец, — хмуро ответил Прим. — Лучше любого отца.

— Ты меня не любишь? — залилась слезами Фауста. — Ну так сказал бы. Чего голову морочишь? Чуть до греха не дошли. Кто узнает, позору не оберешься. Я тогда вообще никогда замуж не выйду. Скажут, что порченная.

Она посидела, похлюпала носом и заявила:

— Он не жениться тебе не велел. Сказал, что тебя судьба великая ждет. Что дьяконом станешь, а может, и целым пресвитером. А раз так, то нельзя нам будет вместе спать. Можем как брат с сестрой жить. Так я согласна. Кувырки в постели — не главное в жизни. Главное — семья.

— А что, — не поверил Гунн, слушавший рассказ брата с приоткрытым ртом, — если дьякон, даже к шлюхам нельзя?

— Нельзя, — обреченно кивнул Прим. — Из сана извергнут.

— Да в задницу такую службу, — хмыкнул Секунд. — Хотя Фауста — девка правильная. И не дура, как иные бабы. Франк, не спи! Тебе бросать.

— Ну и зачем тебе это? — обнял Фаусту Прим. — Ты хорошая. Ты себе еще мужа найдешь. Если мне придется церкви служить, то как нам жить потом?

— Я сразу детей тебе рожу, а дальше, как бог даст, — решительно заявила девчонка. — Я взрослая уже, иных в двенадцать замуж выдают, а мне четырнадцать летом. Нет, осенью… Да нет, летом. Мамка сказала, тепло было. Ну что, идешь?

— Пошли, — решительно встал Прим.

Они выскочили на улицу и не сговариваясь, взяли друг друга за руки. Прошли, прожигаемые насквозь понимающими взглядами соседок. Но теперь им было плевать. Прим сжал тонкие пальцы Фаусты и понял, что все остальное неважно. Как будто всегда эту руку держал. Они вошли в жаркую сутолоку пекарни, где и увидели Тита. Он, голый по пояс, громогласно указывал мастерам, чтобы хлеб вынимали. Потому как подошел.

— Чего вам? — повернулся он к дочери. Заметил сцепленные руки и сел на скамью, потеряв силу в ногах. — Что, уже? Прибью…

— Не было у нас ничего, господин, — упрямо посмотрел на него Прим. — Она не такая, чтобы без родительского позволения с мужчиной лечь. Отдай ее за меня. Я ее никогда не обижу. И работой морить не буду. Я сейчас экзорцистом в церкви, стипендию (2) получаю, хлеб, масло и вино. Года три-четыре пройдет, до аколита дорасту. А там, глядишь, и дьяконом стану. Она всегда будет сыта.

— Марка нет, — растерянно промямлил Тит. — Он опять в Капую поехал.

— Марк мне не отец, — заявила Фауста. — Прости меня, батюшка. Глупая я, не подумавши иногда говорю. Молю тебя, дай мне счастливой быть. За Прима замуж хочу. Знаю, что недолгое счастье у меня будет, но я каждым денечком наслаждаться буду. Сколько попустит господь. А дальше стану мужу своему служить, как верной жене пристало.

— Да я смотрю, вы уже и руки сцепили (3), — обреченно вздохнул Тит. — И губы у обоих распухли. Первый поцелуй, стало быть, тоже был… Ладно, зятек, пусть Зоя зайдет… Если она согласна… А с чего бы это ей несогласной быть? Хм-м… Да и кому ее согласие нужно? Отца нет, года у тебя взрослые. Сам можешь свою судьбу решить. Согласен я.

— По рукам! — протянул ладонь Прим, и Тит пожал ее. Сделка состоялась.

— Угощение надо выставить, отец, — сказала Фауста. — И музыкантов. И факелы чтобы несли, когда меня в дом мужа поведут. И приданое за меня хорошее дай. Я ничем не хуже Леты.

— Так у тебя что, жена скоро будет? — Франк открыл в изумлении рот. — Дотоптала тебя все-таки Фауста. Зверь-девка, не упустит своего. А я-то думал, у меня день дерьмо был.

— А у тебя что случилось? — повернулись к нему братья. — Ты же у нас умник, в настоящую школу ходишь.

Грамматическая школа (4), в которую ходил Франк, босякам не по карману. Тут нет сыновей сенаторов, все больше дети чиновников и богатых купцов. К небожителям учителя ходят на дом. Здесь нет никого, кто жил бы в Субуре, и кто хотя бы раз в жизни был по-настоящему голоден. Франк сильно выбивался из общей массы. Он ведь сын шлюхи, не знающий своего отца. Он нищий по сравнению с этими людьми, и после занятий ему приходится бежать на службу. Флавий Виктор уже начал платить кое-что, но взамен и требовал немало. Франка ждала гора таблиц, которые нужно переписать начисто.

Друзей в школе у него не было. Да их и быть не могло. Щуплый девятилетний мальчик с замашками уличного воришки не вписывался в этот круг. Ему бы сидеть тихо и подлизываться к богатеньким ученикам, занимая подобающее место. Но нет. Как и многие, кто неистово мечтает выбраться из грязи, Франк непрерывно доказывал, что умнее всех. И на его беду, у него это стало получаться. Сюда ведь берут с одиннадцати лет, но он прошел в девять, потому что прочитал наизусть Энеиду. Господин учитель даже всплакнул от умиления, и в школу Франка зачислил без разговоров. Читать и писать тот умел, а уж счет знал получше наставника. Новые цифры, ползущие из Латеранского дворца в диаконии и купеческие лавки, в грамматических школах пока не прижились. Надменные педагоги считали кощунственным менять то, что установлено великими.