Достойны ли мы отцов и дедов (СИ) - Сергеев Станислав Сергеевич

Мы неслись на бреющем полете почти над самой землей в сторону фронта, до которого оставалось не более тридцати километров. Погода была отвратительная, но, может, это было и к лучшему: резко уменьшалась вероятность встретиться и с немецкой, и с нашей авиацией. Ведь вряд ли кто-то из летчиков обеих сторон смог бы определить войсковую принадлежность наших вертолетов, и скорее всего любая встреча закончилась бы обязательным открытием огня по непонятным летающим объектам, причисляя их к противнику…

Это очень незабываемое зрелище со стороны, когда ревущая винтокрылая машина несется на бреющем полете, а из кабины на это смотреть еще интереснее, как за бортом пролетают поля, деревья, речки. Мы как раз пролетали над небольшой деревенькой, когда сидящий впереди оператор закричал в эфире на общей волне:

— Командир, внизу немцы, кого-то вешают, и людей собрали. Вдруг Космодемьянскую? Может, вмешаемся? Зениток вроде не видел.

Тут же отозвался оператор с "двоечки":

— Подтверждаю. Деревня, два грузовика, виселица. Цели компактные. Можем точечно отработать из пушек.

Вклинился голос пилота с нашей "единички":

— Твое решение, Командир? Уйдем далеко, не успеем развернуться.

— Немцев два грузовика?

— Да.

— Зенитные средства?

— Не обнаружены.

— Хорошо. Работаем. "Единичка" работает по немцам. "Двойка", поиск зенитных средств и отстрел убегающих.

Только закончил фразу, как вертушка рванула в сторону, начиная разворот.

— Огонь по готовности. Пленных не брать.

Для пилотов и операторов началась работа. Набрав высоту, обе вертушки открыли огонь короткими очередями из 23-мм бортовых спаренных авиационных пушек, расположенных в носу боевых машин на несъемной подвижной пушечной установке. Хватило нескольких очередей, чтоб разнести грузовики и рассеять большую часть противника.

— "Двойка", десант.

— Вас понял.

Пока наш вертолет кружил над селом, второй перелетел на другую окраину, быстро снизился и высадил шестерых десантников и тут же снова рванул в небо.

— Миша, — обратился я к пилоту, — теперь мы.

Тут сидящий рядом Санька Артемьев чуть виноватым голосом проговорил:

— Командир, мы сами, побудь на пулемете.

Я усмехнулся. Прав ведь, не стоит мне лезть в бой, не тот уровень уже.

— Хорошо.

Теперь мы опустились, четверо бойцов во главе с Санькой выпрыгнули в снег, а я приложился к ПКМу в специальном станке и стал выискивать немцев в прицеле. Вертушка взревела и быстро набрала скорость и высоту. За все время короткого боя, я несколько раз открывал огонь, но всю основную работу делали бортовые пушки. Понадобилось всего пять минут, чтобы семь подготовленных и экипированных бойцов перебили остатки немецкого отряда и согнали на площадь несколько пленных.

Наша вертушка села на огород, метрах семидесяти от крайнего дома, а "двойка" кружила над селом. На связь вышел Санька:

— Феникс, зачистили. Взяли шестерых "языков" и одного местного иуду.

— Хорошо, сейчас буду.

Подхватив АКС-74 с подствольником, выпрыгнул на землю и побежал к площади, где уже хозяйничали наши бойцы.

Гнетущее зрелище. Нет, тела немцев, хотя и разорванные взрывами авиационных пушек, не производили никакого впечатления — насмотрелся этого, а вот наши, выложенные в ряд чуть в сторонке, приковали мое внимание. Пять молодых ребят, трое почти нетронутые, с пулевыми ранениями, а вот один явно был забит до смерти, а пятого мои бойцы сняли с виселицы и положили рядом, с товарищами. За время войны я насмотрелся на такое, и не раз. Любая война, тем более гражданская, быстро прочищает мозги и выветривает любые иллюзии. Для себя ты понимаешь одно — более жестокого и страшного животного, нежели человек, нет на свете. Но это так, лирика.

Санька что-то там возился с последним уцелевшим, я уже собрался уходить, когда он закричал:

— Командир, девчонка отходит, тут операция нужна…

Открывать портал на неподготовленной местности и демаскировать такой уникальный канал переброски я, естественно, не собирался, поэтому скомандовал:

— Окажи помощь, вколи противошоковые, обезболивающие, если дотянет до Можайска, может, и у нас прооперируем. Если кого зацепили из местного населения, тоже окажи помощь.

Пока Санька возился с ранеными, двое бойцов сторожили пленных, среди которых затесалось какое-то чмо в гражданке с белой повязкой полицая на рукаве, а остальные резво собирали трофейное оружие, боеприпасы.

Именно в это время на площадь снова потянулись люди. Они с надеждой смотрели на нас и о чем-то тихо переговаривались, несмело подходили все ближе и ближе, пока одна из них, крупная тетка, не набралась смелости — вышла вперед в качестве делегата и двинулась прямо ко мне.

— Товарищ командир, товарищ командир, вы ведь главный?

Пролетевшая над головой "двоечка" своим ревом смазала конец фразы. Я кивнул головой.

— Скажите, что там на фронте? Когда сволочей фашистских погоните?

Я мгновение думал, а в принципе чего тут секретного, это немцы и так знают.

— Под Можайском остановили. На Бородинском поле за два дня три немецкие дивизии перемололи. Под Вязьмой до сих пор войска дерутся. Выдохся фашист, поэтому здесь так и лютует на беззащитных людях.

Подошедшие женщины, услышав ответы, загалдели. Но времени было мало, тем более бойцы на плащ-палатке понесли тело снятой с виселицы девушки куда-то в сторону поля. Мне пришла идея, уж я-то представлял, что фашисты сделают с этим селом, когда узнают, что тут отряд НКВД резню устроил.

Я поднял руку, привлекая внимание, и закричал:

— Вот что, женщины. Мы улетаем к фронту дальше бить врага. Фашисты не простят, что мы тут устроили, и обязательно отомстят…

Женщины, у которых чувство самосохранения в среднем развито намного сильнее, чем у мужчин, взволнованно загомонили, с все больше и больше нарастающим шумом.

— Что нам делать… не бросайте нас…

— Тихо.

Пришлось дать очередь вверх.

— Значит, так. Берете детишек, быстро пишете на бумажках фамилию, имя, отчество, место и дату рождения и к нам. Если есть возможность, настоящие документы. Через два часа они будут в Москве, потом оправим в тыл. Когда освободим эти места, они вернутся. Это лучше того, что немцы их заберут к себе, будут у них кровь выкачивать, чтоб лечить своих раненых. Как мы улетим, сами уходите подальше, но здесь не оставайтесь. Фашисты этого не простят. Но обязательно похороните наших ребят.

— А что со Спесивым будет?

— Кто такой?

— Вон тот ирод, с немцами сидит. Это он вешал…

Подошедший ко мне Санька все это слышал и ждал только команды.

— Немцев в расход, этого урода на виселицу. Повесь ему табличку какую-нибудь, так, чтоб надпись была позабористее…

Все что нужно, было сказано. На площади раздались короткие автоматные очереди, и чуть позже там, где совсем недавно висело тело комсомольца-разведчика, болталась туша бывшего счетовода Спесивого, с белой повязкой на рукаве и с табличкой на груди с надписью большими буквами на немецком и на русском языках "Фашистская подстилка".

Через десять минут в "двоечку", которая села недалеко от площади, сразу загрузили тело разведчицы и стали принимать детишек, которых быстро все смекнувшие женщины буквально пихали в руки десантников. Когда перегруженная "двоечка", взревев двигателем, поднялась в небо, вместо нее села "единичка". И в нее под завязку напихали детей и, убедившись, что забрали всех, даже прихватили одну молоденькую девушку с грудным ребенком, жену красного командира, который был на фронте, я дал отмашку на взлет.

Позади осталось опустевшее село, которое сразу же покинули люди, оставив на деревенском кладбище братскую могилу погибших разведчиков. В этом мире никто не узнал про Зою Космодемьянскую — она не погибла, а после второго рейда была ранена и вывезена в тыл. А вот судьба группы Николая Маслова обросла легендами, и подвиг комсомольцев-разведчиков стал достоянием всей страны. Но еще больше людей поразило то, что в самый последний момент на выручку прибыли бойцы специального подразделения НКВД, которые в яростном бою уничтожили более пятидесяти фашистов и в прямом смысле слова вытащили из петли последнего уцелевшего члена группы — Марину Ненашеву. После того, как эта история попала на первые страницы "Правды", как пример подвига советской молодежи, имя счетовода Спесивого, предавшего комсомольцев и лично казнившего командира группы Николая Маслова, стало нарицательным и очень долго было синонимом подлости, лжи и предательства.