Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ) - Дамиров Рафаэль

— Всё, — сказал я. — Меня вывели за штат.

Он шагнул ко мне. Даже чуть вытянулся, так пытался в меня вглядеться. Будто у него могли быть подозрения, что я брежу или просто выдумываю.

— Как это — за штат?

— Так. Отстранили, пока решение по материалу по побоям не примут.

Он нахмурился, потер лицо ладонью.

— Фомин… и ты так спокойно мне говоришь об этом… что натворил-то, а? Фамилию позоришь.

Я посмотрел на него прямо.

— Это моя жизнь, Владимир Степанович. Не лезьте. Не надо про фамилию, у вас своя, у меня своя.

Он резко выпрямился.

— Ты это, Фомин, не забывайся. Я твой начальник.

— Был начальник, — спокойно поправил я. — Я теперь почти гражданский человек.

— Ну, Фомин… не узнаю я тебя. Совсем ты с катушек слетел, — он покачал головой и тяжело вздохнул. — Эх… был бы жив твой отец…

— И моего отца лучше не трогайте. Я был у Старожилова…

Он сразу напрягся и сжал губы.

— И что?

Я смотрел на него молча, будто проверял на прочность.

— Ну? — переспросил он. — Что?

— А вот вы сами у него и спросите, — холодно ответил я.

— Темнишь, Фомин… темнишь. Я же тебе говорил — не ходи к нему, — Степаныч нахмурился еще сильнее.

— А это почему? — я чуть наклонил голову. — Вы что-то недоговариваете, Владимир Степанович?

Он дёрнулся и фыркнул, пытаясь прикрыть собственную неловкость и напряжение, полез в карман за сигаретами.

— Я тебе всё уже рассказал.

— Да?

— Разочаровал ты меня. Не думал я, что ты вот так свою карьеру… просто просрешь, — начальник раздражённо махнул рукой, будто дергал за верёвочку.

Или цепочку в санузле старой-старой коммуналки. Я хмыкнул. Всё у него устаревшее, даже оскорбления.

— Да какая это карьера… без выходных почти, за такую, кхм, как бы сказать, скромную зарплату, — усмехнулся я.

Над зарплатой в нашей сфере, конечно, принято было шутить. Но не в такой ситуации и уж точно не таким тоном, какой я себе теперь позволил. И, послушав это, Румянцев посмотрел на меня, как показалось, с некоторым презрением. А потом тихо процедил:

— Знаешь, Егор, а вот твой отец о деньгах не думал.

— Я тоже раньше не думал, пока их не стало сильно не хватать.

Я машинально провёл рукой по ремню рюкзака, который держал в руке. Внутри лежали деньги, те самые деньги, которые я забрал из сейфа. Степаныч об этом не знал.

Скорее всего, не знал. Он был старым опером, тёртым и опытным — это факт, но всё же многое в новых реалиях уже не чувствовал. Не улавливал тех нюансов, которые сейчас были важнее, чем все его старые методы.

Эх, Степаныч. Вот и сейчас он не понимал главного. Он видел падение — поэтому сетовал, злился, даже, может, где-то горевал. Но я не падал — ведь всё это от начала до конца был план. План мой и Коровина, агентурное внедрение.

Просто и сложно одновременно. Войти в криминальную среду максимально правдоподобно может только человек с пятном. Обожженный, прокажённый, выкинутой системой.

И знают об этом только единицы. Те, кому положено знать.

Я бы и хотел предупредить Степаныча. Намекнуть, дать ему понять. Было видно по глазам, по голосу, что он пытается удержать меня от глупостей, и почему-то мне было его жаль.

Вот только внутри сидело упрямое ощущение, что он тоже при делах, что рыльце у него в пушку, и пусть у меня не было ни одного прямого доказательства, всё внутри буквально кричало, что здесь что-то не так. Я ещё не знал, как именно это доказать, но был уверен, что докопаюсь до истины, какой бы она ни оказалась.

Сейчас, конечно, всё выглядело так, будто виноват только Старожилов. Но… если он и убил, то не один. Если Степаныч был с ним тогда, если они вместе скрыли правду, значит, и он причастен. Но тогда почему он так переживает сейчас за меня — кажется, вот-вот схватит за грудки, чтобы встряхнуть, вразумить? Так невозможно притворяться… или всё-таки возможно?

— А я хотел, Фомин, — продолжал ворчать Степаныч, не скрывая раздражения, — позвонить куда надо, попросить за тебя. Есть у меня связи. А ты ко мне вот так, задницей повернулся. Вот и вся твоя благодарность. Столько лет я с тобой возился…

— Да сколько лет, — отмахнулся я. — Сидел я, бумажки писал. До нормальной оперативной работы так и не был допущен. Пока сам — сам! — не взял вожжи.

Он так резко мотнул головой, что шея хрустнула.

— Ну знаешь…

Я в ответ лишь пожал плечами.

— Ай, да что я перед тобой распинаюсь, — махнул Румянцев рукой и, развернувшись, скрылся в кабинете.

Я молча смотрел ему вслед, потом поправил рюкзак и зашагал дальше по коридору, к лестнице, к крыльцу. Сел в машину. Тронулся. Через некоторое время остановился возле медицинского нейрофизиологического научного центра. Посидел пару секунд, потом достал телефон и набрал Ингу.

Она ответила не сразу.

— Да? — голос был делано недовольный.

— Спустись вниз. Я подъехал.

— Зачем ещё?

— Поговорить бы надо.

Она помолчала. Я вполне представлял себе, как она сейчас поджимает губы в раздражении.

— Что ты можешь мне сказать? Говори по телефону.

Я усмехнулся.

— Ну нет. Я хочу видеть твоё лицо во время разговора.

Она снова замолчала. Только через несколько секунд выдала:

— Ладно… сейчас спущусь.

Инга попыталась сказать это сухо, но я всё-таки уловил в её голосе едва заметную нотку радости.

Она вышла на крыльцо, хмуря брови, словно заранее настроилась держать оборону, но стоило мне шагнуть к ней и вытащить из-за спины букет — большой и тяжёлый, из бархатистых красных роз, — как её лицо предательски дрогнуло. Она всё ещё пыталась выглядеть серьёзной, но губы уже сами собой тянулись в улыбку.

— Это тебе, — сказал я и протянул цветы.

— Ну и в честь чего? — спросила она, продолжая старательно хмуриться, но взгляд уже был тёплый, живой.

— Давай мириться, — сказал я с улыбкой.

Не просящей и не извиняющейся, просто лёгкой.

— Отстань, Егор…

— Ну давай.

— Ты ходил на голых баб глазеть, — выдохнула она. — Прямо от меня. Ещё называешь это свиданием.

— Это было агентурное внедрение.

— Что? — она резко вскинула брови.

— Ну это когда сотрудник…

— Егор, — перебила она. — Я знаю определение агентурного внедрения. Не забывай, пожалуйста.

Она с выражением постучала себе по виску.

— Определение, да. А в жизни это иногда выглядит вот так.

И я коротко, по делу, рассказал ей всё. Про Коровина, про курьера, про то, как пришлось играть роль до конца, чтобы не спалиться.

Она слушала, сначала скептически, напряженно и с ухмылкой, потом внимательнее.

— Что ж ты сразу мне не сказал? — тихо спросила она.

— Мне показалось, что за нами в ресторане кто-то следит, — ответил я. — И, чтобы всё выглядело правдоподобно, я не стал за тобой бежать, когда ты… ну, обиделась.

Она на секунду опустила глаза.

— Да, я правда очень надеялась, что догонишь. Может, не надо было и уходить, но ноги будто сами понесли. Прости, Егор… — сказала она тихо. — Я такая дурочка.

— Да ну брось, — усмехнулся я. — Я ведь действительно глазел на голых баб.

— Ну да. Кобель… — прошипела она, но уже без злости, скорее, с игривостью.

Я подошёл ближе, притянул её к себе. Она больше не упрямилась, не сопротивлялась.

Мы поцеловались прямо на крыльце. Людей почти не было, и этот момент вдруг оказался удивительно спокойным.

Она нехотя отстранилась первой.

— Всё, я пошла, — сказала она. — Мне работать надо. Я на минутку выскочила. Там у меня образцы откручиваются.

Пальцем она изобразила центрифугу, потом, чтобы куда-то девать руку, поправила волосы, посмотрела на меня.

— Вечером увидимся?

Я чуть замялся.

— Не знаю… у меня следующий этап наклёвывается.

— Какой ещё этап? — нахмурилась она.

— Ну, то самое, по сути, ради чего всё. Я пойду к Старожилову, попрошу у него работу. Скажу, что меня уволили.