Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий

А у меня душу завязало узлом, стало так больно, просто физически больно. Я рухнул на колени и снова перед глазами пронеслись все мои несостоявшиеся жизни, весь тот пустой марафон по параллельным вселенным. Почему-то вдруг подумал, что моя настоящая жизнь, та, в которой я был геологом, и в которой умер в трамвае, тоже была пустой. Все мои чувства, вся моя любовь — всё здесь…

Я жил не свою жизнь, я её даже не прожил — так, просуществовал, там, в двадцать шестом году…

Анисим присел рядом, положил руку мне на плечо и пробормотал:

— Мы ждали вас, как мы вас долго ждали!

Сверху треснула ветка, раздался вскрик:

— Ой!

Я вскочил, метнулся к стволу черной березы, и успел подхватить дочь на руки.

— Поцарапалась вся, — улыбнулся, стер каплю крови с её щеки.

Она посмотрела на меня голубыми, нереально светлыми глазами, и фыркнула:

— Папка что ли?

Девочка была удивительно похожа на Настю: тот же носик уточкой, такие же ямочки на щеках, такая же щедрая улыбка. Только глаза были моими — светлые до белизны, едва разбавленные голубизной, такие же большие и вытянутые по внешнему краю к вискам.

— Что ли папка, — ответил ей и прижал девочку к груди. — Родная моя.

Волчок появился буквально из ниоткуда. Он мчался ко мне прямо по ручью, взбивая воду каскадом брызг. Я думал, что кинется на меня, свалит с ног и оближет своим шершавым языком мое лицо.

Но волкособ подбежал к нам и остановился. Потом ткнулся мне в ногу и тоненько, тихонько заскулил. Сколько ему сейчас? Шестнадцать? По собачьим меркам совсем старый.

Я опустил руку и прижал его голову к своей ноге, запустил пальцы в густую шерсть, потрепал за ушами…

— Родные мои, — прошептал так тихо, что сам не услышал.

Анисим раскинул руки и обнял нас с дочкой.

— Где Настя? — спросил его.

— Она верила, — сказал Анисим, одновременно и ответив на мой вопрос, и не ответив на него. — Она всегда верила. Она говорила, что вы живы, и что вернетесь. И когда чужие люди в Хмелевке появились, и когда мы оттуда бежали, и когда Бокий с товарищами пришли в Потеряевку и я по вашей доверенности — и по приказу Насти — отдал все ваше состояние. Ну, — тут хитровато усмехнулся, — не совсем все…

— Настя где? — глухо повторил я.

— В доме. Мы заняли дом управляющего, — ответил, наконец, Анисим. — Могли бы построить другой, но Настя сказала, что это все временно, это не навсегда. Сказала, что когда вы вернетесь, мы уедем. Далеко-далеко…

— Туда, где молочные реки и кисельные берега, — снова фыркнула девочка. — Только я уже большая и в сказки не верю.

— Маруся, — одернул её Анисим, — ты совсем никакому воспитанию не поддаешься.

— Мрия, — поправила его девочка. — Мама рассказывала, что ты знал, что у тебя буду я, — она серьезно посмотрела на меня своими огромными глазищами.

— Конечно знал, моя радость, — я прижал её к груди, чмокнул в макушку. — Пойдем к маме?

Я нес на руках свою дочь. Прижимал её к себе, держал за худенькие плечики и думал: сколько же я пропустил?..

Несколько часов путешествия через линзы сложились в реальном мире в шесть лет. Я не видел Мрию младенцем, не слышал её первого крика, не видел, как Настя прикладывает её к груди. Я пропустил целых шесть лет жизни дочери, и удастся ли их наверстать?

Не знаю.

Но сейчас, пока шел по Потеряевки под болтовню Анисима, я думал об этом.

— Граф лев Толстой сильно болеет, — рассказывал Анисим. — А еще еропланы запускали. Но мы уже из Санкт-Петербурга уехали, не видели. Только в газете читали. Столыпин реформы запустил, народ очень сомневается, что толк будет, — он махнул рукой, выражая свое недоверие Столыпинским реформам. — А революционеры вообще страх потеряли. Террор устроили такой, что впору в церкви молиться…

Я слушал его и не слышал, ноги несли меня к дому, в котором когда-то останавливались с дедом, светлая ему память.

Домик управляющего за то время — в моем ощущении за неделю, как я уехал отсюда с Пахомом — обзавелся палисадником, в котором росли астры и гладиолусы, а ещё занавесками на окнах. Самыми обычными задергушками, но они сделали эту казенную избу жилой и уютной.

У крыльца остановился, опустил дочку на ступеньку и, дернув её за хвостик, попросил:

— Не убегай никуда, пожалуйста? Нам с тобой надо будет познакомиться, — я улыбнулся.

Она сморщила носик и сказала:

— А что знакомиться? Я и так о тебе все знаю.

— Идите, Федор Владимирович, я присмотрю за ней, — успокоил меня Анисим.

С благодарностью посмотрел на него и толкнул дверь.

— Маруся? Ужинать уже пора, а тебя с обеда найти не можем, — Настя стояла у стола, спиной ко мне.

На ней было надето простое ситцевое платье, волосы повязаны косынкой, коса, отросшая за эти шесть лет почти до пояса, толстой змеёй падала на спину. Она обернулась, из рук выпала тарелка и со звоном разлетелась, ударившись о доски пола.

Я сделал шаг, протянул руку и прикоснулся пальцем к её щеке.

— Настя… — буквально выдохнул. — Любимая.

Она рывком прижалась к моей груди, обняла и как-то совсем по-бабьи заголосила:

— Федечка! Родной! Вернулся. Я знала, что ты живой, знала ведь! Просто думала, что ты меня разлюбил…

— Настена, ну как я могу тебя разлюбить? Для этого надо будет вытащить сердце и выбросить, — ответил ей.

И сам понял, что действительно так — разлюбить её и умереть одно и то же.

Настя плакала, уткнувшись мне в грудь, я гладил её по волосам, утешая, как ребенка. Я соскучился, хотя по ощущениям не видел её всего пару недель. И сейчас просто давал ей выплакаться за все шесть лет, что прошли на самом деле.

Чертов Джалама! Ключик, ключик, где замочек? Теперь я это знаю, но… какой ценой?

Понимай я, что время за линзой течет по-другому, вряд ли бы сделал тот шаг. Отстрелялся бы, отбился, но не отдал бы эти шесть лет жизни — без любимой женщины и без дочери!

— Ну будет, родная, будет, — произнес, и тут же понял, что сейчас слова — любые слова — будут бессмысленными и лишними.

Я наклонился и прильнул к её губам. Время замерло, я не стал его торопить.

— Вот глупые, и кто же на глазах у детей целуется? — услышал я голос дочери и с трудом оторвался от жены.

Настя покраснела, смущенно глянула на меня, отвернулась.

— Ужинать пора, — тихо сказала она.

Анисим вошел следом за Мрией, молча взял веник, смел осколки в совок.

— Маруська, пойдем к рукомойнику, по деревьям как лазать, так ты первая, а как руки мыть, так не дозовешься, — он взял её за руку и подвел к рукомойнику.

— Дядька Анисим, как командовать, так ты первый, а как в сухое переодеться, после того, как в ручье вымочился, так уже ума не хватает, — и девочка показала ему язык.

— Ох, и вправду! — Анисим всплеснул руками и ушел в смежную с горницей комнату, что-то уронил там, потом долго шуршал, перебирая вещи.

Вышел в свежей одежде, совсем такой, каким был при моем деде. Даже перчатки надел — белые, в которых прислуживал старому Рукавишникову.

— Садитесь, Федор Владимирович, я за вами поухаживаю, — торжественно сказал он, но смазал впечатление, всхлипнув и шмыгнув носом.

— Анисим, не до чинов сейчас, — я сел к столу, похлопал рукой по соседнему стулу. — Давай, присаживайся и рассказывай, что там за история была с Бокием?

— А что за история? Откупились мы от него. Приехал сюда, думал вас, Федор Владимирович, найти. Не нашел. Но вбил себе в голову, что вы к жене вернетесь. И к дочери, Маруська как раз только народилась. Я предложил ему обмен… Он оставляет нас в покое, а я отдаю ему твое имущество. Так сказать, безвозмездная помощь в борьбе за правое дело. Нам на прожитие сторговал только рудник… Этот вот, Потеряевский. Но соглядатая Бокий оставил, уверен в этом, — и Анисим вздохнул.

— А кто соглядатай, знаешь? — спросил его.

— А то не знать? Волчок вон, как мимо него идет, так шерсть дыбом и рычать начинает, — ответила вместо Анисима Настя. — Близко его ни к нам, ни к дому не подпускает. Уверена, что он уже в Барнаул скачет, чтобы телеграфировать в столицу о том, что ты вернулся. И что они к тебе прицепились?