Теперь посмотрим еще одну выписку. Это из записок Флетчера. Как под копирку! Земля — велика и обильна, власть варварская, схожая с турецкой, русские мужчины пьяницы, женщины развратны, а православная церковь — главный источник греха. Да, Флетчеру наша церковь не нравится, и поведение русских тоже. Ишь, в храмах никто не сидит, что-то бормочут себе под нос, словно гуси, да кланяются. Точно, дикари! Таких не грех и ограбить. В смысле — окультурить. А еще Флетчер, не утверждая ничего напрямую, вносит в умы просвещенных англичан червь сомнения — а правильная ли вера у московитов? А если вера неправильна, то стоит ли их считать христианами? Отсюда посыл — а является ли грехом убийство того, кто не христианин, и у кого нет души?
А Флетчер-то что у нас делал? А, точно, пытался уговорить царя дать англичанам беспошлинную торговлю. Губа не дура. Но получил отлуп, обиделся.
При ком из царей Флетчер приезжал? Нет, не при Иване Грозном, а позже. При Федоре Иоанновиче или при Годунове? Значит, царя указывать не стану, укажу нейтрально — мол, русское правительство не пошло на уступки.
Но нужен художественный рассказ. Что-то такое, жалостливое. О, а ведь во времена Шекспира излюбленной забавой англичан была травля медведя. А медведей они завозили из России.
Допустим, назвать рассказик «Короткая жизнь Михаила Потаповича». Мамку-медведицу убили охотники, подняв ее из берлоги, где она спала вместе с двумя медвежатами. Одного тоже убили, а второго забрал себе сердобольный Андрон. Над охотником смеялись, но не слишком, потому что мужик был крут на руку. Андрон поселил «найденыша» в хлеву, от попреков жены только отмахивался.
Медвежонок рос, постепенно превращаясь в подростка. Что с ним делать дальше, помор не знал. И в лес отпускать жалко — не выживет, а дома держать — жрет много, соседи жаловались воеводе на то, что от медвежьего рева коровы доиться не хотят, а куры яйца перестали нести.
Но однажды английские купцы увидели зверя, убедили хозяина продать его за хорошие деньги — за ефимок! Андрон бы не согласился, но англичане сказали, что «рюски мишка» будет отправлен к королеве Елизавете, которая давно просит привезти диковинного зверя. И станет медведь жить-поживать до старости, на казенном коште. Но все закончилось плохо. Медведь, привыкший к людям, был затравлен собаками.
Нет, такой рассказ я писать не стану. В реальности, добрый охотник, скорее всего, пропил бы медведя, и был бы рад, что от него отделался.
Ограничусь научно-популярным текстом. Если читатели захотят проверить — пожалуйста.
Я еще не закончил свою писанину, как услышал шум. Вон, легкие шажочки Лены, звонкие Ани.
— Ваня, а мы тебе подарок привезли, — сообщила Анька с порога.
— Подарок?
— Тебе понравится, — заулыбалась Леночка. — Аня у Израиля Янкелевича подушечку для иголок для тебя присмотрела. Он, наверняка, сопротивлялся, но продал.
— Еще бы не продать за пять рублей! — вступила в разговор Анн. — За такие деньги можно часы золотые купить.
— Подушечку для иголок? — переспросил я. И к чему она мне? И что за подушечка за пять рублей?
— Вот, смотри!
Анька гордо поставила на письменный стол… серебряную козочку, запряженную в перламутровую повозку с серебряными же колесами. А на спине у козы, наподобие седла пристроена подушечка для иголок.
— Ух ты! — в восхищении протянул я, хватая серебряную козлушку и любуясь ею. — Красота-то какая!
— Ваня, можешь за это Анечку поцеловать, — разрешила Леночка, но уточнила: — В щечку!
— А я кроме щечки себя никому не позволю целовать, — хмыкнула довольная Анька, подставляя под поцелуй мордашку. Сообщила: — Эх, как приятно было с хорошим человеком поговорить! Израиль Янкелевич — ну, очень толковый дядька. Давненько я так душу не отводила.
Поцеловав сестричку, спросил:
— А сколько он первоначально просил? Рублей пятнадцать?
— Нет, просил он двадцать, а я ему два рубля предлагала. Сошлись, как видишь, почти посередине.
— Батюшка в обморок не упал? — поинтересовался я.
— Нешто я дура? Я Александра Ивановича, как с него мерку сняли, к дамам отправила — пусть помогает маменьке с Леной ткань выбирать, а уж сама с Израилем Янкелевичем и поговорила.
— Аня, ты же могла бы двадцать рублей отдать, — заметила Леночка.
— Могла бы, только это неинтересно. Понимаю, что барышням торговаться неприлично, я теперь и не торгуюсь, но как же хочется! А я хоть душу немножечко отвела. Считай — в отпуске побывала.
Глава 19
Ватсон, но не доктор
Это только в Череповце начальство стучалось, прежде чем открыть дверь в кабинет подчиненного. Здесь же стучат лишь курьеры, канцеляристы, да еще те, кого я вызывал на допрос.
Вот и сейчас, дверь открылась и ко мне ввалился мой непосредственный начальник — товарищ окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. Он мне как раз и нужен. Хотел к нему сам зайти, посоветоваться, и дать кое-какие бумаги на подпись. Только я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде о звере, что бежит на ловца, но тут же его закрыл, потому что коллежский советник явился не один, а со спутником. Судя по партикулярному платью, не из судейской братии, а человек посторонний. Лет так, пятидесяти, может и помоложе, но борода возраста прибавляет. Но кто у нас нынче не бородатый? Пожалуй, только я.
— Иван Александрович, доброго вам утречка, — проворковал Бобрищев-Пушкин. Пожав мне руку, кивнул на своего спутника: — С вами давно желает познакомиться мой старинный друг — он, кстати, известный литератор и журналист. Не обессудьте, что я не договорился с вами заранее, просто он был неподалеку, заглянул ко мне по старой памяти, а я и решил, что лучше к вам сразу зайти. Вы у нас человек занятой, всегда в делах, трудно на месте поймать.
— Александр Михайлович, если меня нет на месте, то я где-то по служебным делам, — возмутился я. — И вам я всегда докладываю — куда пошел.
— Знаю-знаю, — перебил меня товарищ прокурора. — Я же вам не в упрек. Вы человек дисциплинированный, инструкции чтите. Вижу, что сразу бумаги свои попрятали…
Бумаги я никуда не прятал. Просто, при появлении в кабинете посторонних людей, автоматически закрыл том дела, положил его «лицом» вниз, а свои листы отодвинул подальше, придавив пресс-папье. Оправдываться не стал. Незачем кому-то читать служебные бумаги. А если товарищу прокурора что-то нужно — извольте, выдам.
Начальник придираться не стал.
— Ну, Иван Александрович, знакомьтесь.
— Ватсон, — представился литератор и журналист, протягивая мне руку.
— Простите? — слегка оторопел я. — Ватсон?
Оторопеешь тут. Может, ожил литературный персонаж и пришел требовать объяснения — что за Кузякин такой?
— Именно так. Ватсон Эрнест Карлович.
— Очень приятно, — поклонился я. — Чернавский Иван Александрович.
Чтобы как-то «заполировать» удивление, сказал:
— Эрнест Карлович, а я не мог встречать ваше имя в журнале «Вестник Европы»?
«Вестник Европы» я и читал-то всего пару раз, но имени Ватсона не встречал. Но ничего страшного. Уже знаю, что «Вестник Европы» один из наиболее уважаемых журналов в кругу интеллигенции. Напечататься там — все равно, что автору-«электронщику» получить предложение от «бумажного» издательства. Если он там печатался — будет приятно, что имя на слуху, а нет… Все равно будет приятно.
Точно же, угадал! Ватсон сразу расцвел, закивал:
— Наверное, вы читали мой перевод «Дочери фараона» Георгия Эберса?
— Да, совершенно верно, — кивнул я. — Отличный роман, замечательный перевод. Точное знание бытовых деталей. И, что замечательно — автор выдающийся археолог, а ученые не часто пишут романы. А тут все совпало. Талант историка, талант писателя, мастерство переводчика. Мне у Эберса очень «Уарда» нравится. Если бы не этот роман, не знал бы, что в Древнем Египте существовали парасхиты — каста отверженных, без которой, тем не менее, невозможна загробная жизнь.
