Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита

Отдавать крестьянам землю помещики не хотят категорически. И понять их можно: земля — это не только доход, но и власть, и привычный порядок вещей. Сейчас у крестьян есть наделы, но эти наделы им не принадлежат. Земля в собственности либо помещика, либо государства. Дать человеку волю без надела — бессмыслица. Крестьянин без земли не прокормит себя и все равно пойдет батрачить к тому же помещику, только теперь тот уже не несет за него никакой ответственности. И положение крестьянина станет не лучше, а хуже: помещик волен назначить любую плату, даже много меньшую, чем нужно, чтобы крестьянину не умереть с голоду, или вовсе выгнать бывших своих людей в чистое поле — без крова, без хлеба, без права на что-либо. Именно потому, что те не будут иметь никаких прав на землю, где живут, а помещик волен распоряжаться ей по своему усмотрению.

Значит, наделы выделять надо. Но сколько? За чей счет — отрывая землю от помещика или от государства? И в каких местах, ведь земля земле рознь: где-то чернозем, а где-то песок да глина. Вот в это, как я понял, и уперся Юрий Федорович.

Я просидел над этим вопросом до середины дня, исписал два листа и оба скомкал. Ответа не было. Я не нашел его и не придумал, как найти. Тогда я решил хотя бы закрепить то, что уже понимал, и не дать себе уйти в пустые рассуждения.

Взяв чистый лист, я вывел сверху: «Глава шестая». И начал писать.

Первое, что я записал, было самое простое и, как мне казалось, самое справедливое: земля, на которой стоит крестьянское подворье, отходит в собственность крестьян без всякого выкупа и иных обременений. Попросту говоря — земля под домом и двором переходит в собственность главы крестьянской семьи с правом наследования. Благодаря этому помещик уже не сможет выгнать крестьян в чистое поле, лишив их крова. Пусть человек небогат, но крыша над головой у него есть, и отнять ее никто не вправе.

Вторым пунктом я прописал пастбища и леса. Крестьянам позволяется пользоваться пастбищами для выгула скота, даже если земля, на которой эти пастбища расположены, принадлежит помещику или государству. Пользоваться бесплатно, но с оговоркой: бесплатно отправить на выгул можно не больше одной единицы крупного парнокопытного скота — корову, лошадь или барана — принадлежащих подворью. За каждую следующую единицу скота придется платить помещику или государству за аренду пастбища, смотря где будет производиться выгул. Про заготовку сена я пока не писал, хотя это тоже серьезная тема.

С пользованием лесов поступил примерно также. Заготовить дров на зиму крестьяне имеют право бесплатно, но опять же с оговорками: под присмотром чиновников и со строго определенной нормой дров на человека. Все, что сверх нормы — за плату. Размер нормы можно потом уточнить уже конкретно по уездам — ведь везде разный расход дров зимой. Сбор ягод и грибов я оставил бесплатным: негоже брать деньги за то, что само растет в лесу ежегодно.

А вот с полями под пшеницу и рожь я так ничего и не придумал. Далеко не везде есть урожайные места для посадки, и за такие места помещики будут драться до последнего. Здесь я упирался в стену, сколько ни пытался сформулировать доводы, которые бы убедили помещиков поделиться землей. Тогда я выписал то, что казалось мне хоть каким-то выходом: крупу крестьяне обязаны покупать по строго зафиксированным государством ставкам, чтобы не было спекуляций, а деньги для закупки они как раз будут получать, работая в артелях.

На этом я остановился. Перечитал написанное, поправил дважды сбившуюся строку и отложил перо. Выходило неровно: одни вопросы я закрывал, другие лишь очерчивал, а третьи оставлял вовсе без ответа. Но это был хотя бы черновик, который можно показать и обсуждать.

Я убрал листы в ящик стола и уже поднялся, чтобы размять затекшую спину, когда в прихожей хлопнула дверь, и по дому разнесся Настин голос — быстрый, взволнованный, чуть выше обычного. Она не окликнула меня, но шаги ее я узнал сразу: легкие, торопливые, почти бегом через гостиную.

— Роман!

Я вышел из зала в гостиную. Настя стояла посреди комнаты, все еще в салопе, с которого не успел стаять снег, и сжимала в руке сложенную газету. Лицо у нее было бледное, а глаза блестели так, будто она сдерживала слезы.

— Ты только прочитай, — она шагнула ко мне и сунула газету прямо в руки. — Прочитай, что о тебе пишут!

— Тише, — сказал я, принимая лист. — Дай посмотреть.

Позади, в дверях, появились Александра и Софья. Девочка держала в руках узел с обновками и смотрела на меня испуганно, не понимая, что случилось. Александра, напротив, была серьезна и сдержанна; она мягко положила руку дочери на плечо и увела ее в сторону, что-то негромко говоря.

Я развернул газету. Это был «Современник», свежий номер, еще пахнущий типографской краской. Настя дала мне газету так, что та сама раскрылась на нужном месте, и заголовок бросился в глаза сразу, набранный некрупно, но так, что не заметить было нельзя.

Я пробежал статью глазами, потом перечитал медленнее. Писал Чернышевский. Слов было много, и все они, как я понял с первых строк, крутились вокруг одного: даже молодое поколение помещиков, лучшие его представители, уже не согласно с нынешним курсом власти. Дальше он, не называя меня по имени, но так прозрачно, что не узнать было нельзя, приводил в пример рождественский вечер у Балакирева и мою песню.

Он выдернул из нее несколько строк. Только те, что ложились в его мысль: про отжившие законы, про чистый лист, про то, как тесно человеку в старых рамках. Остальное — про полет, про чувство, про молодость — он опустил. И оттого песня звучала в его пересказе иначе: не как порыв, а как приговор. Выходило, что молодой помещик уже не просто сомневается в нынешнем устройстве, а открыто зовет отринуть его и начать заново.

Я дочитал и опустил газету.

— Ну? — Настя смотрела на меня, не отрываясь. — Что теперь будет?

Я молчал. Не потому, что нечего было ответить, а потому, что в эту минуту у меня снова, как вчера в тесной комнате Достоевского, пробежали мурашки по спине. Только теперь холод был другой — не предчувствие, а подтверждение.

Все сбывалось. И сбывалось с пугающей быстротой.

Вчера Достоевский сказал: Чернышевский вами заинтересовался. Сегодня Николай Гаврилович уже не просто интересовался — он взял меня, не спрашивая, и вписал в свою статью. Он сделал со мной то, о чем предупреждал Федор Михайлович почти дословно: вывел напоказ, как доказательство своей правоты. Молодое поколение помещиков согласно, что Россию нужно менять. Смотрите, вот вам живой пример. А что будет со мной дальше — ему, как и говорил Достоевский, безразлично.

Я аккуратно сложил газету и прошел через гостиную к столу, где положил на него это «творение» Чернышевского.

— Где вы ее взяли?

— Купили по дороге, — Настя торопливо сняла салоп, не глядя повесила его на крючок и подошла ближе. — Мы заходили к швее, она подогнала платья Александре, и для Софьи сшила из моих старых. А потом, на обратном пути, мальчишка-газетчик кричал, я и купила. Просто так, посмотреть новости.

Она прижала ладони к груди, потом сжала их.

— Я как прочитала… Роман, они ведь не просто о песне пишут. Они тебя выставляют против власти. Будто ты их знамя.

Я взглянул на нее. Она повторила слово, которое я только что мысленно произнес сам, и от этого совпадения стало еще горше. Вчера Достоевский просил не дать сделать из меня знамя. А сегодня Настя, не слышавшая того разговора, увидела в статье именно это.

— Я знаю, — сказал я негромко. — Меня предупреждали, что так будет.

— Предупреждали? — она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло не только беспокойство, но и обида. — И ты молчал?

— Я не молчал. Просто не хотел пугать тебя раньше времени. Вчера Федор Михайлович сказал, что Чернышевский мной заинтересовался. Я думал, у нас есть хотя бы несколько дней. Что он не станет вот так… нахрапом. Ошибся.