Не та война (СИ) - Тард Роман

— Понял.

— По первой просьбе. Я решил выдержку из записки в Петроград не давать.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не надо. Это я не для тебя решил. Это я для полка решил. Если выдержка в Петроград уйдёт, у кого-то там наверху сложится впечатление, что в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском появился прапорщик, который по казённой части работает лучше инженера, а с пленными офицерами разговаривает лучше штабного переводчика. От таких впечатлений в Петрограде обычно приходит приказ из Главного штаба о твоём переводе в какую-нибудь столичную должность. Я против этого.

— Ваше высокоблагородие, я…

— Я знаю, что ты не за этим. Я против этого не по твоей, а по моей причине. У меня в полку таких, как ты, нет. Я тебя терять не хочу. Моё решение — отказать Вяземскому и сослаться на то, что записка целиком осталась у Лосева, а выдержки из неё в полковом журнале не хранятся. Это ложь, Мезенцев, но из тех, которые в полку я допускаю.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— По второй просьбе. Ужин.

Он замолчал. Поглядел на лист. Перевернул его. Отложил.

— С ужином, Мезенцев, я думал день. Отказать — значит лишить тебя полезного знакомства. Разрешить — значит дать Вяземскому возможность втянуть тебя в дела, от которых потом трудно будет отделаться. Я выбрал третий путь.

— Какой, ваше высокоблагородие?

— Ужин проведём у меня в кабинете, с Вяземским, капитаном Крыловым, штабс-капитаном Ржевским и тобой. Пятеро. Я как хозяин. Ты как младший офицер из моего полка. Это значит, что разговор капитана Крылова с тобой — в моём присутствии. И если капитан Крылов найдёт тебя интересным, он найдёт тебя как моего младшего, а не как Вяземского. Разницу ты понимаешь?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Ужин будет в понедельник двадцать четвёртого. Я ответил Вяземскому сегодня утром, что согласен. Он думает, что я согласен на его условия. Я не оспаривал. Пусть он это думает. В понедельник он увидит, как оно на деле.

Я молчал, переваривая.

— Мезенцев. Одно замечание, перед тем как отпущу тебя.

— Слушаю.

— Вяземский тебе в повозке, как мне доложил Ржевский, говорил о том, что тебе бы, пока я живой, выстраивать собственный резерв. Это он тебе сказал правду.

Я удивлённо поднял глаза.

— Это правда, прапорщик. Я стар. Мне под шестьдесят. Я свою работу в полку делаю хорошо, пока делаю. Но я могу завтра умереть от удара, или послезавтра от шрапнели, или через месяц от воспаления лёгких. Если это случится, за тобой стоять будут Ржевский и ещё трое-четверо офицеров из нашего круга, и это серьёзная защита, но не полная. Чтобы защита была полной, тебе нужны имена в нескольких местах, а не в одном. Вяземский этого не понимает до конца, но общее направление — правильное. Он тебе его обозначил. Я сегодня подтверждаю.

— Я не знал, ваше высокоблагородие, что вы это так видите.

— Я не хотел тебе этого говорить, пока мог не говорить. Сейчас — говорю. У тебя в понедельник есть шанс познакомиться с капитаном Крыловым. Ты этим шансом пользуйся. Не в ущерб нашим. В дополнение.

— Ваше высокоблагородие.

— Да.

— Значит, в понедельник мне надо повести разговор с капитаном Крыловым так, чтобы он шёл вам на пользу, а не в обход вас?

— Именно так и поступи, — Добрынин улыбнулся уголком рта, совсем не по-казённому, по-отечески. — Мезенцев. Тебе за столом будут задавать вопросы. Отвечай правду по существу, но не всю. Ты это умеешь.

— Умею.

— Ну вот и всё. Ступай.

Я встал.

— Ваше высокоблагородие.

— Что?

— Спасибо.

— Ты меня уже один раз благодарил. Я не люблю, когда младший меня два раза благодарит за одно и то же. Ступай.

Я вышел.

В коридоре у лестницы мне опять пришлось постоять: голова чуть закружилась, и не от усталости, а от той особой слабости, какая накатывает, когда разговор уходит из-под контроля и потом долго не можешь сообразить, в чью пользу он кончился. Этот, по всей видимости, кончился в мою пользу и в пользу моего круга. А Вяземский, как он сам поймёт после понедельника, получит меньше, чем рассчитывал. Добрынин умел не дать собеседнику желаемого и всё же не поссориться с ним.

Ржевский ждал меня внизу, на низком стуле у вольноопределяющегося. Когда я спустился, он поднялся без вопроса, и мы пошли к двуколке.

На крыльце, уже в сыром воздухе, он произнёс:

— Мезенцев. Добрынин вам про понедельник сказал?

— Сказал.

— Хорошо. Я ему идею про собственный кабинет вчера подал, когда мы обсуждали. Это не полностью моя идея, — добавил он быстро, — это Добрынин сам додумал. Но я ему подсказал ход.

— Благодарю, ваше благородие.

— Я вас заранее предупрежу на понедельник, как держаться с капитаном Крыловым. На четверть часа на той неделе встретимся. Сейчас мне важнее одно: вы сами как, прапорщик.

Я подумал и ответил честно:

— Держусь, ваше благородие. Последние дни для меня тяжёлые: Рогозно, потом письма, сегодня у полковника. Голова немного плывёт, но справляюсь.

— Завтра отдыхайте. Весь день. В роте я справлюсь без вас. Спите, читайте, лежите. Я категорически прошу.

— Так точно.

— И ещё, Мезенцев. Добрынин вам сегодня, я предполагаю, говорил нечто о том, что он стар.

— Говорил.

— Он это не всем говорит. Вам сказал, потому что считает вас своим младшим. Запомните эту минуту, прапорщик. В дальнейшей своей жизни, когда вам понадобится на кого-то опереться, вспомните её.

— Запомнил, ваше благородие.

— Поехали.

Мы поехали.

Я лежал в землянке весь следующий день, как мне прописал Ржевский. Это был самый долгий отдых за пять с лишним недель новой жизни. Я спал, просыпался, ел, снова спал. Фёдор Тихонович кормил меня по часам, не дожидаясь просьб. К вечеру я сел у буржуйки и просто сидел, глядя на огонь, без планшета, без карандаша, без мысли о следующем деле.

У огня мне вспомнилась одна вещь.

В диссертации я писал о комтурах орденских домов и ландкомтурах, управлявших целой областью. Начальник отдельного дома каждый день имел дело с людьми, которых видел за столом; у начальника области был другой круг забот. Я сейчас вспоминал это различие, хотя к нашему полку оно подходило лишь приблизительно.

Добрынин был для меня таким комтуром дома.

Он знал моего отца, помнил, откуда я, заботился, чтобы младший офицер не надорвался. Отправляя меня к Крылову, сам садился за стол хозяином.

Вяземский больше походил на ландкомтура. Приезжал, давал задания, увозил результаты выше, в Петроград или в дивизионный штаб. Он не шил мне иконку на шею, как Ковальчук перед охотой, и не хлопотал об отцовском письме. У него были другие заботы.

Не обида — просто разница. В его списке я был полезным офицером: немецкий язык, зигзаг, разговоры с пленными.

В понедельник оба сядут со мной за один стол. Ещё Ржевский, мой прямой командир. И Крылов, которому предстоит решить, пригоден ли я для его работы.

Я буду тихо есть и тихо отвечать. И всё.

Это понимание принесло мне неожиданное облегчение: помогли привычные названия. Я годами разбирал похожие отношения по чужим бумагам; теперь нужно было научиться жить среди них самому.

От меня пока требовалось немного: слушать, не врать сверх необходимого, не подводить командира и вовремя возвращаться в роту. С этим я, пожалуй, справлюсь.

В понедельник двадцать четвёртого ноября я был в Ведринах к семи вечера.

Меня ждали в том же кабинете Добрынина. Стол, обыкновенно служивший для бумаг, сегодня был накрыт белой скатертью. На нём стояли пять простых тарелок, пять стаканов для чая, один графин с наливкой, одна бутылка тёмного пива из ближайшего польского городка и маленький деревянный поднос с нарезанным чёрным хлебом, солёными огурцами, холодным ростбифом, который Добрынин, видимо, специально раздобыл в тыловом обозе, и тонкими ломтиками желтоватого неострого сыра. Ничего парадного: простой ужин старого полкового офицера, умеющего принять гостей без затей.