Жуков. Время наступать (СИ) - Алмазный Петр

— Откуда у тебя письмо от начальника Абвера? — спросил начальник особого оперативного отдела.

Курьер взглянул на него, потом на меня.

— Меня перехватили, — сказал он. — Когда я шел к партизанам. Это были люди абверовского майора Штольца. Он и дал мне второй пакет и велели передать вам его вместо мюллеровского.

— А где письмо Мюллера? — спросил я.

— У них. Штольц забрал.

Я перевел дух. Две немецкие разведки, два письма, два предложения. Мюллер и Канарис. Второй хочет ни много, ни мало, личной встречи со мною. А вот чего хочет первый, неизвестно, но в любом случае нацистский гадюшник зашебуршился. А это уже хорошо.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросил я. — Мог бы и промолчать. Передать то, что велели.

Грааф опустил голову.

— Потому что я хочу жить, — сказал он тихо. — Мюллер меня убьет, если я провалю задание. Канарис — если узнает, что я сдал его. Единственный шанс выжить — это работать на вас.

— И ты предлагаешь себя в качестве двойного агента? — спросил Грибник.

— Да, — сказал курьер. — Я буду передавать вам все, что узнаю. Имена, явки, задания.

— А мы должны тебе поверить? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Грааф. — Но вы можете проверить. Я скажу, где лежит пакет Мюллера. Тот, который оказался у Штольца. Он спрятал пакет в тайник. Если вы его найдете — значит, я не вру.

— Где? — спросил майор госбезопасности.

— В лесу. В дупле старого дуба. Я запомнил место. Могу показать на карте.

Грибник взглянул на меня. Я кивнул.

— Показывай, — сказал начальник особого оперативного отдела, разворачивая карту на столе.

Курьер подошел, долго водил пальцем, наконец ткнул в точку:

— Здесь. В двадцати километрах от линии фронта. Дуб старый, раскидистый. Дупло с северной стороны.

Грибник поставил отметку, свернул карту.

— Если вы найдете пакет, — сказал Грааф, — вы поймете, что я не вру. И тогда… тогда мы сможем договориться.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал.

— Посмотрим, — сказал я. — А пока — сиди здесь. Товарищ майор, идите за мной.

Мы вышли из камеры. В коридоре я остановился.

— Что вы думаете по этому поводу? — спросил я начальника особого оперативного отдела.

— Думаю, что он либо гениальный актер, либо действительно решил перебежать, — ответил тот. — Но проверить его слова стоит. Если пакет там, где он сказал…

— То он наш, — закончил я. — Организуй поиск. И осторожно. Это может быть ловушкой.

— Вас понял, Георгий Константинович.

Я направился к лестнице, но на полпути обернулся:

— И вот еще что. Если пакет найдут — не вскрывай без меня. Принесешь сюда. Хочу прочитать, что пишет этот Мюллер.

— Есть.

Я поднялся наверх, в свой кабинет. Мехлис все еще сидел за столом, листая бумаги. Увидев меня, поднял голову. Глаза его при этом остекленели, словно он хотел от меня что-то скрыть, но спросить я его не успел, потому что открылась дверь и в кабинет ворвался Грибник.

— Товарищ командующий, — обратился он ко мне, покосившись на армейского комиссара 1-го ранга. — Срочное сообщение из Центра.

Я кивнул.

— Докладывайте.

— Источник передал, Гитлер перебрасывает на север 4-ю танковую группу Гёпнера, 16-ю и 18-ю сухопутные армии, а также 1-ю и 2-ю воздушные армии.

Я подошел к карте. Ленинград. Северное направление. Значит, фон Лееб получит подкрепление. Танковую группу Гёпнера, которую мы потрепали, решено срочно перебросить к Ленинграду, надо думать, доукомплектовав свежими дивизиями.

— Что вы думаете о этом, товарищ Мехлис? — спросил я у члена Военного совета фронта.

— Думаю, что Гитлер решил взять реванш. Под Минском не вышло — теперь попытается на севере, — ответил он.

— А на юге? — снова обратился я к начальнику особого оперативного отдела.

— Пока без изменений. Рундштедт перегруппировывается, но активных действий не предпринимает.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Грибник вышел, а Мехлис вдруг подступил ко мне вплотную. Лицо армейского комиссара 1-го ранга было красным, глаза метали молнии. Значит, все-таки, я не ошибся, член Военного совета действительно держал какой-то камень за пазухой.

— Товарищ командующий! — почти прошипел он. — Враг угрожает городу Ленина, а вы собираетесь выводить войска на государственную границу?

— Собираюсь, — подтвердил я. — А в чем, собственно, дело?

— А в том, — продолжал Мехлис, — что это решение не согласовано со Ставкой! Вы не имеете права…

— Я имею право, — перебил я, вставая. — Как командующий фронтом. Оперативная обстановка требует…

— Оперативная обстановка! — перебил в свою очередь армейский комиссар 1-го ранга. — Вы забываете, что мы не одни на фронте! Что есть другие направления! Что Ставка может иметь иные планы! Тем более, теперь, когда угроза нависла над Колыбелью Революции!

— Какие еще иные планы? — спросил я, стараясь, не повышать тона.

— Планы, о которых нам с вами ничего не известно, — ответил Мехлис. — Но я уверен, что они есть и мы можем помешать их осуществлению своими не согласованными действиями.

Я помолчал, глядя на него. Мехлис был не просто членом Военного совета фронта. Он был заместителем наркома обороны. И имел право докладывать в Ставку напрямую, минуя меня. И он этим правом, несомненно, уже воспользовался.

— Вы уже доложили в Москву? — спросил я.

— Доложил, — не стал отрицать Мехлис. — И получил ответ. Товарищ Сталин ждет вас к аппарату в пятнадцать ноль ноль. Будьте готовы.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Маландин поднял голову от карт.

— Георгий Константинович, — сказал он тихо, — может, не стоило так с ним разговаривать?

— Стоило, — ответил я. — И пока будем делать, что решили. А там — как Сталин скажет.

К назначенному часу я сидел за столом, ожидая звонка. Армейский комиссар 1-го ранга стоял рядом, прижимая к уху наушник параллельного провода. Начальник штаба сидел в углу, словно стараясь не попадаться на глаза ни мне, ни члену Военного совета.

Телефон зазвонил ровно в 15:00. Я снял трубку.

— Жуков слушает.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — сухо произнес вождь.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Мне доложили, что вы собираетесь выводить войска Западного фронта к государственной границе без согласования со Ставкой. Это так?

— Не совсем так, товарищ Сталин, — ответил я. — Оперативная обстановка действительно требует вытеснения немецких войск к государственной границе, но мы готовим подробный план как раз для согласования со Ставкой.

— Оперативную обстановку я знаю, — перебил вождь. — Вы объясните мне, зачем вы отдали приказ войскам готовиться к выходу на государственную границу до согласования со Ставкой верховного главнокомандования?

— Товарищ Сталин, противник разбит под Минском и отходит. 3-я и 2-я танковые группы перестали существовать как боевые единицы. 4-я танковая группа Гёпнера отходит на север, 1-я — на юг. У нас есть возможность выйти к границе и перерезать коммуникации противника.

— А Гёпнер и Клейст? — спросил Сталин. — Что вы собираетесь с ними делать?

— Гёпнера преследует 16-я армия Лукина. Клейста — 4-я и 10-я армии. Мы планируем окружить и уничтожить их.

— Планируете, — повторил Сталин. — А если не выйдет? Если они уйдут?

— Уйдут — будем преследовать, — ответил я. — Главное — не дать им закрепиться. А для этого нужно наступать. И наступать быстро.

— А как быть с Ленинградом? — спросил Сталин. — Вы знаете, что Гитлер перебрасывает силы на север?

— Знаю, товарищ Сталин. Именно поэтому мы не можем отказаться от планов наступления. Добив Гёпнера, мы окажем существенную поддержку Северо-Западному фронту.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Сталин дышит — ровно, тяжело. Рядом торчал Мехлис, слушая наш с вождем разговор по параллельной линии, но не произнося ни слова. Понимал, что сейчас лучше помалкивать.