— Хорошо, — произнесла Мария.
— Мам, а откуда Глафира знает, что будет ребёночек? Его же ещё нет.
— Женщины знают.
— А ты знала, когда я был?
— Знала.
— А как?
— Спи, Тима. Узнаешь в своё время. А пока тебе рано такое знать.
Он вздохнул, повернулся к стене и через минуту засопел.
Мария сидела на краю кровати.
Потом встала. Поправила ещё раз одеяло. Вышла в переход и прикрыла дверь, и стояла, прислонившись к ней спиной.
Считать она умела.
Войско вышло с Девичьего поля в середине ноября. До этого Дмитрий три месяца сидел в Александрийске, готовил поход, и всё это время Олена жила у него в доме… в его спальне. Значит, октябрь, может, ноябрь. И сейчас четвёртый или пятый месяц идёт.
Значит, разродится к лету.
— «Интересно, а Дмитрий знает? — подумала Мария. — И какими теперь будут их отношения?»
Зная Дмитрия, он наверняка признает ребёнка. А что делать ей? Она собиралась выйти за него замуж, а теперь у него будет ребёнок на стороне. Ещё один…
Она попробовала разозлиться. Не получилось.
Она подумала об Иване… о том, как он это услышит. Ведь для него и так стало потрясением, что она и Дмитрий вместе. И он сильно сердился на него. А тут получается, что у Дмитрия ещё помимо мамы есть полюбовница.
— «Боже, как всё это не вовремя!» — подумала Мария.
Из-за поворота перехода вышла Дуня со свечой, увидела княгиню у двери и остановилась.
— Великая княгиня? С тобой всё в порядке?
— Да, — слегка заторможенно ответила Мария. — Иди к себе.
Дуня пошла. Мария оттолкнулась от двери и тоже пошла к себе. Ночь обещала быть бессонной.
Она легла на кровать и подумала, что беременность Олены это ей расплата за её собственные грехи. За связь с Глебом Ряполовским. К слову, она не хотела это признавать, но Тима был очень похож на настоящего отца. И то, что он не сын Ивана, она была совершенно уверенна.
Она уснула под утро, терзая себя мыслями о том, как Иван воспримет информацию о полюбовнице Дмитрия… которой, к слову, она тоже являлась. Ведь узами брака с Дмитрием не были связаны ни она, ни Олена.
Даст ли Иван разрешение на брак? Не сейчас, а позже… И хватит ли её авторитета, чтобы Великий князь не воспротивился этому?
Глава 17
Я перечитал письмо несколько раз. Потом сложил, сунул за пазуху и покачал головой.
— «Ох-хо-хо… хо-хо, что ж я маленький не сдох! — пронеслась у меня мысль. — Это ж надо было так не вовремя этому произойти. И главное… что мне теперь делать?»
Я начал считать. Получается, гонец выехал только на четвёртый день. Гонец шёл до Сарая… сколько? Я посмотрел на него. Он стоял покачиваясь, явно очень спешил. Спросив его, я узнал, что он добирался до меня шесть дней. По льду, на сменных лошадях, без обоза. Получалось, что у Василисы жар уже десятый день. Если она вообще ещё…
Я оборвал эту мысль. Она ни хрена не помогала.
До Казани пятьсот вёрст с гаком. Мы шли сюда восемнадцать дней с обозом, пушками и кухнями. Без обоза, на заводных, если гнать от рассвета до темноты, дней пять. Может, семь. Это если не поломаем ноги на льду и если лошади выдержат. Я уже мысленно представлял, сколько их падёт, а потом, чтобы они не мучились, придётся добивать.
Я мысленно выругался. На Якова. На эту дремучесть, в которой письмо идёт неделю, а человек за это время сгорает. На себя, потому что тогда, в Казани, я говорил ей про жар, а сам ушёл в поход и понадеялся на «потом». На то, что здесь нет ни телеграфа, ни машины, ни хотя бы приличной дороги.
Но толку от ругани было ноль.
Гонца я отправил на кухню. Потому как он еле стоял.
Ярослав спустился с крыльца. Руку он держал на перевязи, и сходил по ступеням боком, придерживаясь здоровой рукой за перила.
Он спросил, что произошло, и я дал прочесть ему послание.
— Брат, — сказал он. — Прошу. Спаси Василису. Ты же…
— Ярослав, — я перебил его, потому что дослушивать это было бы жестоко к нам обоим. — Ты понимаешь, что, даже если я выдвинусь прямо сейчас, я вряд ли успею?
— Понимаю.
— Видимо, нет, — возразил я. — Жар держится десятый день. Ты знаешь, что это значит?
— Не знаю. И мне плевать. Василиса сильная, и дождётся тебя. Ты главное поспеши. — Я покачал головой, считая, что просто потрачу время. — Дим, — произнёс он гораздо тише, — пожалуйста помоги… я в тебя верю.
Хуже всего было то, что он и правда верил. Стоял и смотрел, и ждал, что я скажу «да», и это словно по мановению руки решит всё. Как будто я не лекарь, а ангел, спустившийся с небес, даровать исцеление.
Я вздохнул.
— Вели седлать коней.
Ярослав повернулся к воротам так резко, что перевязь на руке съехала, и заорал, чтобы звали Ратмира.
Ива узнала через минуту. Она вышла на двор уже в тулупе, с луком за спиной и с саадаком (колчаном со стрелами) на поясе.
— Ты остаёшься, — сказал я.
— Нет.
— Ива.
— Я еду с тобой.
Я открыл рот, чтобы сказать ей всё, что положено. Что скачка будет такая, что опытные воины могут не справиться. Что в Сарае с Ярославом безопаснее. Хотя это спорный момент… но для острастки привёл бы и его. Что в Казани я буду сидеть при больной, и ей там делать нечего.
И закрыл рот.
Потому что оставлять её здесь я не хотел. Сарай был чужим городом, набитым людьми, которые вчера ещё были врагами. Мурзу Мурата и его полусотню взяли, но кто сказал, что он был последний? А Ива при мне… с ней мне было спокойнее. Странно, но так.
Я махнул рукой.
Она не улыбнулась. Просто кивнула и пошла к конюшне, и я услышал, как она уже на ходу кричит, чтобы ей подобрали заводных.
Времени на сборы я дал час.
Войско ушло с полудня и идти оно должно было медленно. К вечеру они встанут лагерем верстах в пятнадцати. Догнать их можно к темноте, если поторопиться. А догнать было крайне необходимо. У меня в Сарае был только походный сундук, и в нём ножи, иглы да склянка спирта. Всё лекарское богатство ушло с Фёдором и Инной в обозе.
Вскоре ко мне подбежал Ратмир.
— Готовь двадцать воинов, — приказал я. — Самых молодых и выносливых. Кто в седле не пятый год, а с детства. По пять коней на каждого. Один под седлом, четыре заводных.
— Пять? — Ратмир поднял бровь.
— Пять. Гнать будем изо всех сил.
Он кивнул и ушёл командовать. Коней у нас после Волги было столько, что хоть каждому по десять можно было выдавать. Всё, что осталось после сражения с Муртазой и Шейхом, теперь стояло в сарайских загонах. Правда, я велел выбирать не ордынских, а своих. Ордынские кони были хороши, но чужие… на пятый день чужой конь может выкинуть, что угодно.
Пока седлали, я отдавал указания.
Начал с Хасана. И первое, что надо было обговорить, касалось мурз. Каждого принимать, как принимали. Двойная клятва, тамга, запись в книгу, сын в аманаты. Ни одному не спускать, ни под какие условия. Пока для поблажек рано… они будут, но позже, так сказать, когда заслужат. Дьяк остаётся при нём, книгу вести в двух списках, второй список — Ярославу.
Второй вопрос по муллам. Тех двоих, что под стражей, не трогать. Ни казнить, ни отпускать. Пусть сидят до лета, до моего или до Марии слова. И другим это послужит уроком.
Третье. Гарнизон, крепость… всё это на Ярославе, и Хасан ему в этом не хозяин, а помощник. Если Ярослав скажет «надо» — значит, надо.
Хасан кивал. Кресту на его шее было девять дней, и он ещё трогал его пальцами, когда задумывался.
— В Москву по лету, — напомнил я ему. — Клятву повторить при Великом князе. — И с угрозой в голове произнёс. — Не вздумай забыть кто тебя на трон посадил. Ведь я могу вернуться и…
— Не забуду, — серьёзным тоном ответил Хасан.
Я кивнул и повернулся к Ярославу.
— Форт. Ищи место, как лёд сойдёт. Нужен высокий берег, чтобы пушки подняли, и чтобы реку видно было в обе стороны. Летом река в том месте не должна пересыхать. Как найдёшь, шли гонца, я пришлю инженеров. Дай Бог, фрязины согласятся взяться за эту работу.
