Следующие три часа мы занимались тем, что превращали добрый кусок стали в длинную блестящую нить. Протягивали через фильеры — отверстия в каленой плите, каждое чуть меньше предыдущего. Сталь визжала, сопротивляясь, масло дымило, Архип потел, наматывая проволоку на ворот.
Наконец, получили моток. Тонкая и упругая стальная нить.
Архип навил её на оправку. Получилась изящная и длинная пружинка, похожая на те, что стоят в механизме заводных игрушек, только мощнее.
Закалка. Масло вспыхнуло, приняв в себя раскаленную спираль.
Отпуск. Самое тонкое дело. Архип держал пружину над углями, следя за «цветами побежалости».
— Соломенный… — шептал он. — Темно-соломенный… Синий… Стоп!
Остудили.
Архип взял пружину, поставил на наковальню и нажал большим пальцем. Пружина сжалась до витков. Он отпустил.
Дзынь!
Она подпрыгнула и вернула форму мгновенно. Ровно той же длины, что и была.
Второй раз. Третий. Десятый.
— Стоит, — выдохнул кузнец, и в глазах его мелькнуло уважение к самому себе. — Не садится, зараза!
— Собираем, — скомандовал я.
Форсунка напоминала матрешку. В корпус вставили распылитель с иглой. Сверху — толкатель. На него — нашу новую пружину. И все это поджали регулировочным винтом с контргайкой.
Мирон затянул резьбу. Крякнул.
— Тяжело идет. Пружина злая.
— Она и должна быть злой, Мирон. Ей держать атмосфер двадцать.
Мы подошли к стенду. Тот самый, которым мы проверяли плунжер на простой форсунке. Только теперь вместо той примитивной, на конце трубки висела наша новая форсунка.
Она смотрела «хоботком» в пустоту цеха.
Мирон залил солярку в бачок. Прокачал рычагом, выгоняя воздух. Из трубки пошла пена, потом чистая, янтарная жидкость.
— Зажимай, — сказал я.
Он прикрутил трубку к форсунке.
Вокруг собрались все. Архип вытирал руки ветошью, стараясь не выдать волнения. Ефим потухшую трубку даже изо рта не вынимал. Раевский стоял с блокнотом наготове, перо зависло над бумагой, как коршун.
— Давление! — скомандовал я.
Мирон налег на рычаг.
Раз. Стрелка жидкого манометра (Демьян смог заказать три штуки) дрогнула и поползла вверх. Десять атмосфер.
Тихо. Форсунка молчит.
Два. Пятнадцать атмосфер.
Мирон давил плавно, но с усилием.
Семнадцать…
На носике распылителя не появилось ни капли. Сухо. Игла держит!
— Жми! — рявкнул я.
Мирон резко ударил по рычагу.
ПШШШИК!
Звук был резкий, как удар хлыста. Короткий и злой.
Из четырех микроскопических отверстий вылетел не ручеек. Вылетел веер. Конус тумана, градусов тридцать, плотный, белесый, почти непрозрачный. Он повис в воздухе облаком, которое не опадало целую секунду, клубясь и растворяясь.
В цехе пахнуло сырой нефтью, но как-то иначе — тоньше и острее.
Архип отшатнулся. Мирон от неожиданности выпустил рычаг.
— Матерь Божья… — прошептал Архип.
— Еще раз! — крикнул я, чувствуя, как в груди разливается пьянящий восторг.
Мирон снова ударил по рычагу.
ПШШШИК!
Снова этот идеальный конус. Снова туман. Дракон чихнул.
— Огонь! — вдруг крикнул я. — Дайте огня!
Раевский, не задавая вопросов, схватил лучину, сунул её в горн. Она вспыхнула.
— Мирон, давай!
Мирон качнул насос. Облако солярки вырвалось наружу.
Я поднес горящую лучину прямо к этому туману.
БАХ!
Это было не горение. Это был взрыв. Объемный, жаркий хлопок. Огненный шар, ослепительно желтый, с оранжевыми краями, мгновенно раздулся в воздухе, сожрав весь распыленный туман. Жар ударил в лицо, опалив ресницы. Архип отшатнулся и прикрыл голову руками. Пламя лизнуло верстак, но тут же погасло — гореть было нечему, все топливо сгорело в долю секунды.
В мастерской повисла тишина. Звенящая и оглушительная тишина, в которой слышалось только наше тяжелое дыхание и легкое потрескивание остывающей лучины у меня в руке.
— Вот так, мужики, — тихо сказал я, глядя на то место, где только что бушевал рукотворный огонь. — Вот так это и работает внутри цилиндра. Только там воздух горячее, сжат до предела, а вспышка — мощнее. И она толкает поршень.
Ефим Черепанов медленно вынул трубку изо рта, посмотрел на неё, потом на форсунку.
— Сила… — протянул он с уважением. — Адская сила.
Матвей вышел из своего угла, подошел ближе, опасливо косясь на стенд.
— Страшная сила, Андрей Петрович, — покачал он головой, и в голосе его звучал суеверный ужас пополам с восторгом мастерового. — Укротить бы её ещё… Поршень-то не обидится, что его так по макушке бьют?
— Не обидится, Матвей. Он железный, ему положено.
Раевский, опомнившись, заскрипел пером по бумаге. Рука его заметно дрожала, буквы плясали, но он писал с яростью летописца, фиксирующего чудо.
«Форсунка — рабочий экземпляр номер один. Давление открытия — приблизительно двадцать атмосфер. Качество распыла — удовлетворительное. Распыленная фракция воспламеняется мгновенно, с хлопком, характерным для взрывного горения…»
Я осторожно, взяв тряпку, скрутил форсунку с трубки. Она была чуть теплой. Обычный кусок стали, внутри которого пряталась пружинка и иголочка. Но сейчас этот кусок казался мне самым совершенным творением, которое когда-либо выходило из рук человека.
Я завернул её в промасленную чистую ветошь, как младенца в пеленки. Подошел к ящику с инструментами, убрал на самое дно.
— Она стоит дороже всего золота на Лисьем Хвосте, — сказал я, обводя взглядом свою команду. — Берегите как зеницу ока. Это ключ. Ключ к тому, чтобы «Ерофеичи» перестали жрать уголь и побежали быстрее ветра.
Мирон вытер потный лоб рукавом и вдруг улыбнулся — широко и по-мальчишески.
— А ведь работает, Андрей Петрович! Работает, чертяка!
— Работает, Мирон. Теперь осталось самое малое — собрать все это в кучу и не взорваться при первом запуске.
За окном начинало темнеть. Ноябрьская ночь вступала в свои права, но мне было плевать на холод. Внутри у меня горел тот самый «объемный взрыв», который мы только что видели. Мы сделали это. Мы поймали огненного джина в стальную бутылку. Осталось только заставить его крутить колеса.
* * *
Снег повалил ближе к обеду. Сначала робко, отдельными пушистыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись теплого капота «Ерофеича», а потом небо словно прорвало. Белая пелена накрыла тайгу плотным одеялом, стирая границы между дорогой, лесом и небом. Мир вокруг потерял четкость, став похожим на старую, выцветшую черно-белую фотографию.
Случилось то, чего мы ждали и боялись одновременно. Зима пришла не «близко», она распахнула дверь с ноги и вошла в горницу, не вытирая сапог.
Мы стояли у мастерских. Я, Фома, Ермолай и десяток парней — учеников Николая. Те, кого я отобрал для полевой практики.
— Ну, — я кивнул на «Ерофеича», к которому уже прицепили нашу экспериментальную платформу. — Грузитесь. Кто не спрятался — я не виноват.
Парни, одетые в добротные тулупы, полезли на платформу. Там, под резиновым тентом (да, мы стали делать и его. Он был толстым, тяжелым, но функциональным), было относительно сухо, но от холода это спасало слабо.
— А вы, Андрей Петрович? — спросил Ермолай, закидывая свой вещмешок в кузов.
— А я в кабину. Мне рулить.
— Тепло любите? — усмехнулся парень. В его глазах уже не было того испуга, с каким он смотрел на меня весной. Теперь там светился нагловатый огонек бывалого старателя.
— Люблю, — честно признался я. — И вам советую. Жирок нагуливайте, пока дают. На Алтае «Ерофеич» конечно будет, но даже он там далеко не везде пройдет.
Ермолай стал серьезным, кивнул и легко запрыгнул на борт.
Мы тронулись.
«Ерофеич» потянул тяжелый состав. Я специально не давал много пару, прислушиваясь к тому, как ведут себя новые колеса на прицепе. Те самые, широкие, «снегоходные». Семён с Мироном склеили их из нескольких слоев резины, сделав протектор злым, как зубы щуки.
