Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим

— Хорошо.

Без облегчения в голосе, без выдоха. Просто «хорошо», как у нее бывает, приняла к сведению и пошла дальше.

Николь не переживала за меня больше, чем следовало, и не переживала меньше. Ровно столько, сколько нужно, и ни грамма сверху.

— Уезжаю на пару дней. Бостон, потом Нью-Йорк. Новое дело, картины.

— Картины?

— Подделки. Мертвый художник.

— Звучит полегче предыдущего.

— Надеюсь.

— Позвони, когда вернешься. Буду ждать.

— Позвоню.

Щелчок. Короткие гудки. Николь Фарр попрощалась так же, как делала все остальное, прямо, без лишних слов, без длинных проводов. Я повесил трубку, взял портфель и отправился спать.

Поезд «Амтрак» из Вашингтона в Бостон, «Северо-Восточный Коридор», четыре с половиной часа через Балтимор, Филадельфию, Нью-Йорк и Нью-Хейвен. Вагон полупустой, среда, середина дня, бизнесменов мало, туристов нет.

Я сел у окна, папку с материалами Коула положил на колени. За окном тянулись пригороды Мэриленда, потом промышленные районы Балтимора, знакомые портовые краны, кирпичные трубы, железнодорожные развязки. Потом Делавэр, Пенсильвания, нью-джерсийские болота.

В Бостон прибыл в семь вечера. Южный вокзал на Атлантик-авеню, огромный, гулкий, с высоким сводчатым потолком, мраморным полом и табло расписания, где механические пластинки щелкали, перелистывая номера путей и времена отправления. Запах креозота от шпал, кофе из привокзальной закусочной, дизельный выхлоп локомотивов.

Переночевал в мотеле «Холидей Инн» на Кембридж-стрит, двенадцать долларов за ночь, комната с видом на кирпичную стену соседнего здания, кровать, телевизор «Дженерал Электрик» и телефон на тумбочке. Позвонил в нью-йоркское отделение, попросил договориться о доступе к студии Рейна на Гранд-стрит на послезавтра. Агент на том конце записал и подтвердил.

Ньюбери-стрит галерейная улица Бостона, восемь кварталов между Арлингтон-стрит и Массачусетс-авеню, в районе Бэк-Бей. Кирпичные таунхаусы викторианской эпохи, переделанные под магазины и галереи.

Первые этажи это витрины, верхние уже квартиры. По тротуарам двигалась публика побогаче средней, женщины в твидовых жакетах, мужчины в кашемировых пальто, студенты из Школы изящных искусств с папками для рисунков под мышкой.

На углу кафе «Трайдент», оттуда вытекал запах выпечки и старых книжных страниц, через улицу антикварная лавка с бронзовым львом у входа.

«Коул Файн Артс» располагалась в номере 214, с узким фасадом, зеленая дверь с латунной ручкой, витрина с одной картиной в тяжелой раме. Над дверью вывеска на медной пластине, рельефные буквы, позеленевшие от времени: «N. COLE — FINE ART — ESTABLISHED 1958».

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, тонкий, серебристый, совсем другой звук, чем у латунного в типографии Кауфмана.

Все здесь другое. Другой мир. Не чернила и станки, а масло и холсты. Не подвал с бетонным полом, а зал с паркетом.

Внутри длинное узкое пространство с высоким потолком, стены покрыты тканью цвета слоновой кости, точечные светильники направлены на картины, развешанные на расстоянии в два фута одна от другой.

Паркет дубовый, темный, скрипящий под ногами. Запах воска, лака и чего-то тонкого, цветочного, из букета на рецепционной стойке. Тишина такая, что слышно, как тикают часы где-то в дальнем углу.

Натан Коул вышел из задней комнаты на звук колокольчика. Невысокий, плотный, пятьдесят восемь лет, по телефону я ожидал человека повыше, голос у него уверенный, громкий, бостонский акцент с характерным проглатыванием «r».

Вживую я увидел круглое лицо, редеющие седоватые волосы, зачесанные набок, толстые очки в роговой оправе. Одет в костюм-тройку из коричневого твида, жилетку с часовой цепочкой.

Руки маленькие, ухоженные, ногти подстрижены коротко. Руки человека, привыкшего держать в руках дорогие вещи.

— Агент Митчелл? — Он протянул руку. Рукопожатие крепкое, деловое. — Натан Коул. Рад, что ФБР занялось этим. Прошу, пройдемте.

Провел меня в заднюю комнату, в небольшой уютный кабинет, стены заставлены книгами по искусству. Массивный письменный стол орехового дерева, на нем лупа на латунной подставке, стопка каталогов, пепельница с трубкой, телефон.

На стене за столом фотография, Коул рядом с пожилым мужчиной в берете перед мольбертом. Подпись на раме: «С Виктором, Сохо, 1969».

— Вы знали Рейна лично? — спросил я.

Коул сел за стол, указал мне на кресло напротив.

— Двенадцать лет. Познакомились на групповой выставке в Кембридже в шестидесятом. Виктор тогда только начинал, сильный художник, настоящий, не из тех, кто рисует для моды. Я покупал у него напрямую, без посредников. Пять полотен за эти годы, все подлинные. — Он помолчал. — Потом, два года назад, Шоу позвонил и предложил два новых полотна. Сказал, Виктор передал через него. Цена нормальная, документы в порядке. Я заплатил девятнадцать тысяч.

— Почему через Шоу, а не напрямую?

— Виктор в последние годы замкнулся. Пил. После развода перестал отвечать на звонки. Шоу сказал, что теперь представляет его интересы. Я не стал проверять, Шоу известный галерист, «Шоу Контемпорари» работает на Мэдисон-авеню пятнадцать лет. Серьезная контора, не подвальная лавка.

— А потом Рейн умер.

— Три недели назад. Я узнал из «Нью-Йорк Таймс», некролог на культурной полосе, шесть строк. Передозировка. — Коул снял очки и протер стекла полой жилетки. — Решил застраховать коллекцию. Позвонил Гарольду Финчу, он старейший оценщик в Бостоне, тридцать лет опыта, мне и страховой нужен независимый эксперт. Финч приехал, посмотрел все семь полотен. Пять без вопросов. Эти два… — Коул надел очки и посмотрел на меня. — Финч стоял перед ними двадцать минут с лупой. Потом отошел, сел в кресло и сказал тихо: «Натан, это не Рейн. Техника похожа, но грунтовка другая. И мазок в деталях не тот.»

— Покажите мне полотна.

Коул встал, провел обратно в зал. В дальнем конце, у стены без окон, висели два холста, рядом, на одинаковой высоте, под одинаковыми точечными светильниками.

Большие. Каждый примерно четыре фута на три. Темные абстракции, масло на холсте, густые слои краски, черные и темно-синие фоны с прорывающимися полосами красного и охры. Мощные, тяжелые, как гром, закрепленный на стене. Подписи внизу справа, мелко, белой краской: «V. Rein 70» на одном, «V. Rein 71» на другом.

Я стоял перед ними минуту. В живописи я разбирался примерно так же, как в астрофизике, то есть никак. Абстракция для меня цветные пятна, за которыми стоит либо талант, либо самоуверенность, и отличить одно от другого я не в состоянии.

Но Чен в состоянии. Чен различит грунтовку на цинковых белилах от грунтовки на титановых, как я различаю тридцать восьмой калибр от сорок пятого, по звуку, по весу, по следу на мишени.

— Сколько таких полотен мог продать Шоу? — напряженно спросил Коул, стоя рядом и держа руки за спиной.

— Это и предстоит выяснить.

— Я заплатил девятнадцать тысяч долларов, агент Митчелл. Девятнадцать тысяч за два куска холста, написанных не Виктором Рейном.

— Понимаю. Мне нужно забрать оба полотна для лабораторного анализа. Получите расписку о приеме вещественных доказательств, стандартная форма ФБР.

Коул кивнул. Ушел в подсобку и вернулся через пять минут с двумя плоскими деревянными ящиками, для перевозки живописи. Фанерные стенки, внутри картонные прокладки, мягкая ткань для обертки. Профессиональная упаковка, галерист знает, как перевозить картины, чтобы не повредить красочный слой.

Мы сняли полотна со стены. Коул снизу, я сверху, осторожно, за подрамники, не касаясь поверхности.

Обернули тканью, уложили в ящики и переложили картоном. Закрыли крышки, закрепили латунными защелками.

Я заполнил расписку, стандартная форма ФД-192, «Расписка о приеме имущества», два экземпляра через копирку. Описание: «Два полотна, масло на холсте, подписаны „V. Rein“, приобретены Н. Коулом в 1970 г. у галереи „Шоу Контемпорари“, Нью-Йорк. Принято для лабораторного анализа.» Дата, подпись и номер значка.