Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

Я подержал перо.

И написал внизу, отдельной строкой, последнее на этот год:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

Я ещё посидел немного у стола, глядя на снег. Потом встал — медленно, держась за стол, — и пошёл к постели, как велел Кречетов.

Тринадцатый год кончался. Впереди был четырнадцатый — год, в котором та, другая Россия вошла в войну. Я знал про этот год всё. Я знал, что летом в Сараеве убьют эрцгерцога и что после этого мир покатится в пропасть. Я знал, что мне в этом году предстоит последнее большое дело — может быть, самое важное из всех: удержать новую Россию от той войны.

Но это было впереди. А сейчас был тихий рождественский снег, и тёплый дом, и сделанное дело, и сон, в котором меня ждала Татьяна Ивановна.

Я лёг и уснул.

Она пришла. Села рядом. И в эту ночь — впервые за двенадцать лет — она заговорила.

— Скоро, Коля, — сказала она тихо. — Но ещё не сейчас. У тебя ещё одно дело. Доделай — и приходи. Я жду.

Я хотел ответить, но во сне не было голоса. Я только посмотрел на неё. Она улыбнулась — той своей улыбкой, какую я помнил сорок лет, — и положила руку мне на руку, и рука её была тёплая.

Я проснулся под утро спокойным, как не просыпался давно.

Впереди был четырнадцатый год.

Глава 16

Эрцгерцога Франца-Фердинанда убили в Сараеве пятнадцатого июня по нашему счёту, двадцать восьмого по европейскому.

Я знал, что это будет. Я знал это четырнадцать лет. Я знал число, место, имя стрелявшего — Гаврило Принцип, девятнадцатилетний боснийский серб, — знал то, чего не знал в тот день ни один человек на земле, кроме меня: что этот выстрел в Сараеве через пять недель подожжёт весь мир, и что в той, другой истории огонь этот будет гореть четыре года, и сожжёт четыре империи, и положит десять миллионов человек, и из его дыма выйдет всё дальнейшее — революция, гражданская война, голод, и то, чему имени я не хочу давать.

Я к этому дню готовился два года.

С тех пор как в двенадцатом году новая Россия встала на ноги, я знал, что моё последнее дело — не дать ей войти в эту войну. В той истории Россия вошла в неё первой из великих держав, вошла по союзному долгу, по славянскому братству, по тому сцеплению обязательств и самолюбий, которое затянуло одну страну за другой, как затягивает в омут. Россия вошла — и погибла. Не потому, что проиграла на поле, а потому, что война надорвала ту страну изнутри, и страна рухнула в семнадцатом году в революцию.

Я не мог переменить то, что эрцгерцога убьют. Сараево было не в моих руках. Но я мог переменить то, что Россия сделает после Сараева. И я два года готовил то, чтобы она сделала иначе.

Я начал готовить это с государя.

Государь после двенадцатого года сохранил за собой верховное командование и высшее предстательство России — то есть, по сути, всё, что касалось войны и мира, осталось в его руке, при том что внутренние дела вёл Совет министров. Это значило, что вопрос войны решался не Думой, не Лениным, а государем, по совету тех, кому он доверял. И я два года, тихо, исподволь, готовил государя к тому, что в час испытания он скажет миру «нет».

Я ему это внушал не прямо. Я делал так, как делал девять лет с манифестом, — я поворачивал его взгляд. Я при каждом удобном случае показывал ему цену войны. Я приносил ему сводки о том, во что обходятся армии современные вооружения, какова стала убойная сила пулемёта и тяжёлой артиллерии, как изменилась война со времён его деда. Я однажды дал ему прочесть — в виде «частной записки одного военного теоретика» — то, что на самом деле было моим описанием той войны, какую я знал: окопы от моря до моря, газы, миллионы убитых за несколько вёрст земли, четыре года бойни без движения. Я подал это как мрачное предсказание умного пессимиста. Государь прочёл и долго молчал, и сказал: «Если война станет такой, Николай Иванович, то государь, который в неё ввяжет свой народ, ответит за это перед Богом страшно». Я ответил: «Страшно, государь». И больше ничего не добавил. Зерно было брошено.

Я готовил и Кондратенко. Военный министр в час войны — ключевая фигура. Кондратенко был не из тех генералов, что рвутся в бой ради славы; он Артур пережил, он знал войну с изнанки, он видел, как умирают солдаты за чужие штабные ошибки. Он войны не хотел — но он был человек долга, и если бы прозвучал союзный зов, он мог бы счесть своим долгом идти. Я с ним два года вёл долгие разговоры о том, что высший долг военного — не воевать красиво, а сберечь армию и страну для того, что важнее войны. Кондратенко это принимал тяжело, спорил, но к четырнадцатому году пришёл к тому же, к чему и я.

И я готовил почву дипломатическую — тихо, через Министерство иностранных дел, которое после двенадцатого года вёл осторожный, неблестящий, но надёжный человек, не любитель авантюр. Я два года добивался, чтобы Россия медленно, незаметно ослабляла те союзные обязательства, которые в той истории затянули её в войну. Не разрывала — разрыв вызвал бы бурю, — а размывала, делала их менее жёсткими, оставляла себе лазейки. К четырнадцатому году русские обязательства перед сербами и французами были уже не той железной цепью, какой они были в той истории, а чем-то более гибким.

Всё это я делал два года, тихо, не называя истинной цели даже близким. Я знал день, к которому готовлюсь. И день настал.

Когда пришла весть из Сараева, я был у себя дома. Мне её принёс Сосо — он пришёл с телеграфной лентой в руке, и по его лицу я понял, что он понимает значение вести не хуже меня.

— Николай Иванович. В Сараеве убит австрийский наследник. Серб стрелял.

Я кивнул. Я ждал этой ленты четырнадцать лет.

— Сядьте, Сосо.

Он сел.

— Сейчас начнётся, — сказал я. — Через несколько недель Австрия предъявит Сербии такие требования, какие нельзя принять. Сербия часть примет, часть отвергнет. Австрия объявит Сербии войну. И вот тут — слушайте меня внимательно, Сосо, потому что это самое важное из всего, что я Вам скажу за все наши годы, — вот тут вся Европа повернётся к России и будет ждать, что сделает Россия. Потому что Сербия — славяне, единоверцы, и в России найдётся тысяча голосов, которые закричат, что долг России — вступиться. И если Россия вступится — мир сгорит. Весь. На четыре года. И сгорит в этом огне в первую очередь сама Россия.

Сосо смотрел на меня неотрывно.

— Откуда Вы это знаете? — спросил он тихо. — Вы говорите так, будто Вы это видели.

Я выдержал его взгляд.

— Я это знаю, Сосо. Так же, как я знал про многое за эти годы. Не спрашивайте откуда. Я Вам этого не скажу — ни Вам, ни государю, никому. Но я Вам говорю: я знаю. Если Россия вступится за Сербию — России конец. Не сразу. Через три года. Но конец, и страшный. И наше дело сейчас, моё и Ваше, — не дать ей вступиться. Удержать. Сказать миру «нет». Это будет самое непопулярное «нет» в русской истории. Нас будут проклинать справа за то, что мы предали братьев-славян. Нас будут проклинать слева. Газеты будут выть. Гвардия будет роптать. Но мы должны это сделать, потому что цена другого решения — гибель всего, что мы построили за двенадцать лет.

Сосо долго молчал.

— Я Вам верю, — сказал он наконец. — Я Вам верю двенадцать лет, и Вы ни разу не ошиблись. Если Вы говорите «конец» — значит, конец. Что мне делать?

— Держать окраины, — сказал я. — Когда начнётся, по всем национальным окраинам поднимется крик: одни за войну, другие против, третьи захотят воспользоваться смутой и отколоться. Ваше дело — чтобы окраины в эти недели не шелохнулись. Чтобы ни Польша, ни Кавказ, ни Финляндия не использовали момент. Чтобы держава в час испытания стояла как одно тело. Сможете?

— Смогу, — сказал Сосо. И я знал, что это не похвальба. Он смог бы.

Дальше всё пошло так, как я знал по той истории, — но Россия в конце повела себя иначе.

Австрия предъявила Сербии ультиматум. Сербия ответила почти полным согласием, отвергнув лишь то, что задевало её достоинство. Австрия объявила Сербии войну. И Европа повернулась к России.