Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник

Иван Дмитриевич кивнул им. Один из часовых достал связку ключей, звякнувшую в тишине как колокольчик прокаженного.

Скрежет замка резанул по ушам. Тяжелый засов сдвинулся с неохотным стоном.

— Он буйный? — спросил я шепотом, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Он бешеный, — ответил Иван Дмитриевич спокойно. — Но надежно зафиксированный. Прошу.

Дверь отворилась.

Камера была маленькой. Каменный мешок. В углу — ведро. Нары. И цепи.

Человек был прикован к стене. Кандалы на руках, кандалы на ногах. Короткая цепь не давала ему ни сесть, ни лечь по-человечески, вынуждая стоять в полусогнутом положении или висеть на руках.

Он поднял голову.

Леонтий Берг. «Инженер». Тот, кто хотел перекроить историю.

С момента нашей встречи в особняке он изменился. Дорогой сюртук превратился в грязные лохмотья. Лицо опухло, один глаз заплыл фиолетовым отеком, губа рассечена и запеклась коркой. Но взгляд…

Взгляд остался прежним.

Это был взгляд не узника. Не жертвы. Это был взгляд хищника, которого поймали в сеть, но который всё еще уверен в своем превосходстве над ловцами. В его глазах горела холодная, концентрированная ненависть. Презрение к нам, к этим стенам, к самому времени, в котором он застрял.

Я сделал шаг вперед. Иван Дмитриевич остался у двери, скрестив руки на груди, наблюдая.

— Ну здравствуй, коллега, — сказал я тихо.

Берг дернул головой, отбрасывая слипшиеся волосы с лица. Он сплюнул на каменный пол сгусток крови.

— Пошел ты… — прохрипел он. Голос был сорванным, сиплым, но каждое слово сочилось ядом. — «Коллега»… Ты мне не коллега, Воронцов. Ты — ошибка. Системный сбой.

— Сбой в твоей системе? — спросил я, разглядывая его.

— В эволюции! — Он попытался рвануться вперед, но цепи натянулись с лязгом, ударив его о стену. Он поморщился, но не издал ни звука боли. — Ты убожество. Ты имеешь доступ к знаниям богов для этого времени, а используешь их, чтобы чинить лапти рабам!

— Я использую их, чтобы не дать миллионам людей погибнуть в мясорубке, которую ты готовишь, — ответил я жестко. — Танки, Берг? Газы? Ты серьезно хотел притащить Ипр и Сомму в 1811 год?

Он рассмеялся. Жуткий, лающий смех в каменном мешке.

— Я хотел ускорить прогресс! Война — повивальная бабка истории! Вы, гуманисты хреновы, вы только тормозите процесс! Россия должна сгореть! А ты… ты законсервировал гниль!

— Мы нашли твои бумаги, — сказал Иван Дмитриевич от двери. Его голос был ровным, безэмоциональным. — Твой «Перелом» отменяется. Наполеон не получит ни чертежей, ни поддержки.

Берг перевел горящий взгляд на него, потом снова на меня.

— Вали отсюда, «попаданец». Иди, строй свои телеграфы. Играй в солдатики. Твое время истекает. История не прощает тех, кто пытается ее гладить против шерсти. Ты думаешь, ты герой? Ты — помеха. И тебя сотрут.

Я смотрел на него и понимал: говорить бесполезно. Здесь не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только фанатизм. Абсолютная, кристалльно чистая вера в свою правоту.

Его голос менялся. Леденящий холод в интонациях сменился жаром лихорадки. Берг дергался в цепях, и металлический звон ударялся о каменные своды, создавая невыносимую какофонию. Он больше не говорил со мной как с равным, пусть и презираемым соперником. Он проповедовал.

— Гуманизм — это выражение глупости и трусости! — выкрикнул он, брызгая слюной. Глаза его выкатились, жилы на шее вздулись, словно готовые лопнуть под грязной кожей. — То, что вы называете милосердием, есть преступление против природы! Сильный должен господствовать, а не смешиваться со слабым, жертвуя своим величием!

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сырости подземелья. Эти слова… Я слышал их раньше. Не в этом веке. И не в учебниках по физике.

Иван Дмитриевич стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как его пальцы слегка сжались в кулаки. Он не понимал контекста, но звериным чутьем сыщика ощущал исходящую от пленника тьму.

— Только рожденный слабым может считать это жестоким! — продолжал орать Берг, и пена выступила в уголках его разбитых губ. — Природа не знает жалости! В вечной борьбе человечество стало великим — в вечном мире оно погибнет! Мы должны очистить это пространство! Жизненное пространство для высших, для тех, кто способен творить, а не плодиться в грязи, как ваши мужики!

В моей голове щелкнуло. Пазл, который не складывался несколько последних суток, вдруг встал на место с оглушительной ясностью.

Никакой он не ученый. И даже не злой гений, каким я его себе рисовал, разбирая гениальные чертежи дизеля и радиоламп. Гений там, видимо, был только технический, украденный или зубрежкой вбитый в голову. А внутри…

— Смешение крови и снижение уровня расы — вот единственная причина гибели старых культур! — визжал он, срываясь на фальцет. — Вы, с вашей многонациональной империей, с вашими инородцами, вы обречены! Я хотел дать истинным сталь и огонь, чтобы выжгли эту гниль!

Я смотрел на него и видел не «Инженера».

Я видел бритоголового парня в тяжелых ботинках и бомбере, который в подземном переходе моего родного времени избивает ногами дворника-таджика. Я видел свастику, вытатуированную на плече, стыдливо прикрытую сейчас рукавом рваного сюртука. Я слышал пьяный бред на кухне в хрущевке о «жидомасонах» и «чистоте крови».

«Моя борьба». Он цитировал «Майн Кампф». Практически дословно.

Этот человек притащил в девятнадцатый век не только дизель и пулемет. Он притащил сюда самую грязную, самую страшную чуму двадцатого столетия. Он был не технократом. Он был обыкновенным нацистом. Скинхедом, возомнившим себя мессией, потому что волею случая или какой-то космической ошибки получил доступ к технологиям будущего.

Отвращение подкатило к горлу горьким комом. Мне стало физически неприятно находиться с ним в одном помещении. Воздух вокруг него казался отравленным.

Берг продолжал биться в истерике, его голос эхом отражался от стен:

— Те, кто хочет жить, пусть борются! А те, кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, не заслуживают жизни! Я бы построил новый порядок! Железный порядок! Без вас, без царей, без всей этой… унтерменшской швали!

Я медленно выдохнул. Вся загадочность, весь ореол таинственного и могущественного врага развеялись, как дым. Передо мной был просто опасный психопат. Бешеная собака с гранатой в зубах.

— Ты больной придурок, — сказал я.

Тихо. Спокойно. Без ненависти. С брезгливостью, с которой смотрят на раздавленного таракана.

Берг поперхнулся на полуслове. Он уставился на меня, тяжело дыша, грудь ходила ходуном под лохмотьями.

— Что?.. — прохрипел он, не веря своим ушам.

— Ты не мессия, Берг. И не прогрессор, — продолжил я, глядя ему прямо в воспаленные глаза. — Ты просто мелкий, закомплексованный ублюдок, начитавшийся дрянных книжек. В том нашем времени таких, как ты, сажают в клетки или лечат электричеством. Тебе здесь, — я обвел взглядом камеру, — самое место.

Я развернулся к нему спиной.

Это был самый страшный удар для его эго. Я не стал спорить. Я не стал доказывать ошибочность его расовой теории. Я просто аннулировал его значимость.

Я встретился взглядом с Иваном Дмитриевичем и коротко кивнул на дверь.

— Уходим. Здесь больше нечего слушать.

Глава Тайной канцелярии, который всё это время наблюдал за сценой с холодным вниманием, молча отступил в сторону, пропуская меня.

— Стоять! — заорал Берг за нашей спиной. Цепи рванулись с лязгом, словно он пытался вырвать кольца из камня. — Куда пошел⁈ Повернись ко мне, предатель расы! Я еще не закончил! Вы все сдохнете в грязи! Я проклинаю вас!

Мы вышли в коридор. Иван Дмитриевич сделал знак гренадерам.

Тяжелая дверь, обитая железом, начала медленно закрываться, отсекая вопли бесноватого.

— … вы ничего не стоите без меня! — доносилось из сужающейся щели. — Ничтожества!

Скрежет засова прозвучал как финальная точка.