Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий

— Ефим, пойди сюда, — Рукавишников снова посветил лампой в конец отряда.

Ефим — невысокий, жилистый мужик лет сорока, подошел ближе. В руках он держал факел.

— Тут недалеко, — сказал он и указал рукой направление. — Саженей тридцать вперед и потом в верх еще десять. А там сами увидите.

— Оставайтесь здесь, — распорядился Рукавишников. — Вы, Дмитрий Иванович, тоже. Если что случится — помощь отправите. Мы сейчас до того места дойдем и назад. Больше здесь искать нечего.

Оставив остальных дожидаться, двинулись вперед. Огоньки ламп и факелов светились едва заметными точками, этакими светляками в кромешной тьме.

— Долго еще? — спросил Рукавишников и я почувствовал, как ослабла веревка, связывающая нас.

— Дед? Ты в порядке? — спросил его, подтянув веревку — натяжение есть.

— Дед⁈ — крикнул громче.

— Да здесь я, — ответил Рукавишников.

Я услышал звук быстрых шагов в мою сторону.

— Лампу уронил. Сейчас факел запалю, — произнес он, но сделать этого не успел.

Волчок, шедший рядом, почти прижавшись к моему бедру, вдруг заволновался, заскулил и рванул вперед. Я дернул конец веревки, развязывая морской узел, и побежал за ним.

— Волчок, ко мне!

— Федя, стой! — это крикнул дед, где-то совсем рядом.

Одновременно с его криком грянул выстрел — где-то позади нас. Вверху послышался гул и грохот приближающегося обвала.

— Падай!!! Падай, где стоишь, голову руками прикрывай! — прорычал дед, заглушая шум падающих камней.

Из основной галереи донесся хлопок и меня обдало волной пыли. Рухнул на землю. Почувствовал, что пес подполз и прижался ко мне. Уши заложило. Зажал их ладонями, но тут же спохватился и подтянул к себе Волчка.

Когда шум стих, я встряхнулся, сел. Успокоил скулящего пса. Он положил лапы мне на плечи и вылизал лицо. Первый раз от него такая ласка.

— Дед?.. — сказал я тихо. — Дед! — уже громче.

— Да тут я, тут, живой, — проворчал он и закашлялся.

Услышал, как чиркнула спичка, увидел свет факела. Темный силуэт деда виднелся метрах в пяти от меня, освещенный огнем. Пошарил руками в пыли, нашел свою лампу. Тоже зажег.

— А где старатели? — подошел к нему ближе, но кроме нас с дедом никого не было в этой старой выработке.

— Под завалом, — ответил дед. — Земля им пухом. Как выбираться будем? Эх, и сам влез куда не следовало, и тебя втянул. Но если бы не твой зверь, сейчас бы рядом с Ефимкой и Митрохой под этими камнями лежали…

Волчок беспокойно крутился рядом. Он схватил меня за штанину и потянул. Отбежал, остановился.

— Пошли, дед, — взял старика за руку. — Зверь воздух чует. А здесь останемся — задохнемся.

Рукавишников ничего не ответил. Он нащупал мою руку, крепко сжал ладонь и пошел первым, освещая факелом путь. За спиной послышался стук и долгий стон.

— Вроде есть кто живой! — и старик, развернувшись, снова кинулся к завалу.

Я помогал ему, откатывая в сторону камни — те, что мне были по силам. Время в темноте не движется. Когда добрались до большой плиты, которая встала практически вертикально, упершись в стену забоя, услышали голос Ефима:

— Тут мы, тут! — глухо донеслось из-под плиты.

— Живые и вроде даже целые! — это, кажется, сказал Митроха.

— Митрофан, Ефим, держитесь там, вытащу вас… Христом Богом клянусь, не брошу! — я видел, что Рукавишников, не смотря на волнение и возраст, был собран и работал четко.

Он выбивал мелкие камни, стуча молотком так аккуратно, что я удивлялся его точности. С той стороны плиты тоже слышался осторожный стук.

— Дышать-то есть чем? — спросил я, скорее, чтобы услышать голос попавших в беду старателей.

— Есть… трохи… — услышали мы. — Но мало.

Наконец, плита качнулась. Дед подставил под нее плечи и прохрипел:

— Федька, помогай…

Я выгреб мелкие камни, но отверстие было небольшим. Человек точно не пролезет. А дед у меня, хоть и жилистый старик, но долго не выдержит. Стер со лба пыль с потом и машинально вытер руку об одежду. Амулет блеснул из-под брезентовой накидки. Словно по наитию достал его. Цвет камня стал белым, пронзительным. Почувствовал невероятный прилив сил. Но думать об этом было некогда. Уперся руками-ногами в плиту и нажал еще раз. Камень скрипнул, потом качнулся…

— Федор, давай, налегай, — просипел дед. — Немного осталось. Ну-ка разом…

Мы навалились изо всех сил. Камень на моей шее сверкнул еще раз и огромная плита осыпалась с завала мелким щебнем, освободив застрявших старателей.

Первым вылез лопоухий Митроха и тут же помог своему напарнику, ухватив того за руки.

— Тише, не тяни, рука… — простонал Ефим.

Рану Ефиму обрабатывал я, пустив на перевязку воду из фляги. Перевязочным материалом стала рубаха самого Ефима. На первый взгляд, вроде ничего серьезного, перелома точно нет и кровь, вроде бы, остановили.

— Зверь воздух чует, давайте, поторопитесь, — Рукавишников не стал ждать, пока мы закончим перевязку, прошел вперед. — Да куда ж он понесся? Вверх-то? — услышали мы сердитые слова.

— Барин, а зверь правильно по камням скачет, — Ефим встал на ноги, оперся на Митроху здоровой рукой. — Там ход на верх, и нутро всей горы видно.

— Ага. Старый рудничный двор, — подтвердил Митроха. — Мы когда его первый раз увидели — прям обомлели. Только таких рудничных дворов не бывает. Я даже слов не найду, рассказать, что там.

— Не трать силы, — посоветовал дед. — Глаза есть — увидим сами.

Я, пока они перебрасывались репликами, успел довольно высоко подняться по скату. Волчок легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливался и, поскуливая, поджидал меня.

— Идите за мной! — позвал остальных, увидев выход на следующий уровень прииска.

Ничего. Пологая площадка и стена. Но камень снова стал теплым. Я достал его и, держа на весу, как маятник, поводил по сторонам рукой. Когда отводил руку вправо, свет становился ярким и точно таким же, как у золотистой охры, которую принес из ущелья.

Сделал шаг, другой и обнаружил свет — пока еще не четкий, рассеянный, но уже солнечный свет.

— Сюда! — крикнул спутникам. — Тут выход!

Подождав, пока они закончат подъем, пошел первым. С каждым шагом коридор становился шире, свод поднимался выше. Еще поворот — и солнце.

Тут же отпрянул назад. Глазам, за время, проведенное под землей, было больно смотреть на дневной свет.

Подошли старатели и Рукавишников. Дед устало опустился на пыльный пол тоннеля. Та плита оказалась для старика непосильной нагрузкой. Он не мог сфокусировать взгляд, половина его лица оплыла. Попытался улыбнуться, но у него это не получилось.

Да едрена вошь, мне тут только инсульта не хватало!

Рванул из кармана нож и острым концом сделал проколы на подушечках дедовых пальцев.

— Давите сильно, — приказал старателям. — Пока кровь не пойдет, давите.

Сам сделал два укола в мочки ушей. Выдавил кровь и начал массировать — сначала уши, потом виски. Я когда-то прочитал, что японцы именно так оказывают первую помощь при инсульте.

Минут через пять услышал:

— Ну хорош, хорош, пальцы переломаете, ироды.

— Жить будет, — усмехнулся я. — Ругаться начал, значит, в порядке. Дед, тебе сейчас вставать нельзя. Вы с ним посидите, надо лежать, иначе… — я чуть не сказал «инсульт», но вовремя прикусил язык.

— Удар? — догадался дед.

— Он самый. Еще бы грыжа не вылезла после такой нагрузки, — проворчал я.

Уже пошел к выходу на вольный воздух, как услышал вслед:

— Федя, ты меня как своего звать стал. Дед… ты… а раньше все выкал.

Я обернулся, посмотрел на старика, вдруг ставшего мне родным. Хмыкнул, пожал плечами, и произнес, неожиданно для себя, очень тепло:

— Трудности сближают, Иван Васильевич, — помолчал и добавил:

— Отдыхай, дед.

Мне показалось, что у него в глазах блеснули слезы, но выяснять это не стал.

Вышел из тоннеля в странное место. Вроде бы площадка, но рельеф непонятный. Холмы, холмы, холмики. На противоположной стороне долины возвышаются горы.