— Что вы тут устроили? — отчитывал своих бойцов Потапов, обводя тяжёлым взглядом. — Совсем сдурели? Кругом немец, каждый день кого-то теряем, а вы промеж собой грызётесь, как псы за кость! У нас один враг — вон он, за развалинами сидит. Туда злость свою кидайте, а не на товарища. Ещё раз увижу — под трибунал пойдёте, оба. Стыдно, бойцы. Перед нашими павшими товарищами стыдно.
Все опустили головы, слушали молча. А когда Потапов договорил и наступила тишина, он махнул рукой:
— Ладно. Пойду, там сапёры пришли, будут наш лаз минировать.
И тут Ванька тихонько подал голос:
— Товарищ лейтенант, а мы тут крысу съели. Только вам не оставили.
Раздался хохот. Потапов недоумённо обвёл всех взглядом, потом крякнул, махнул ещё раз рукой и вышел.
Стали разливать чай.
— Эх, чифирку бы сейчас, а не эту мочу, — проворчал Леший, потирая челюсть.
— Чифирку ему подавай, — фыркнул Ванька. — Да тут хоть бы три чаинки на кружку наскрести. Самому надоело этот иван-чай заваривать, мочи нет. И чего его иван-чаем прозвали? На чай он не похож вовсе — трава травой, будто сено в кипятке распарил.
В Сталинграде с настоящим чаем была напряжёнка, так что выкручивались кто как мог. Иван-чай перепал нам от Кухарыча — так звали бойца, который таскал в дом из окопов жестяной термос с кашей. Был он плечистый, но коротконогий, коренастый, а лицо перекошено — осколком когда-то задело лицевой нерв, остался шрам, и щёку стянуло. Вот этот Кухарыч однажды и принёс холщовый мешочек кипрея, сказал — ротный выделил. Кто-то ещё в августе насобирал его тут, на берегу, насушили на полевой кухне — всё лучше пустого кипятку.
Таня сидела чуть в стороне. Ванька подсел к ней, а с другого боку примостился Рудольф. И вдруг немец достал из кармана шоколадку — изрядно помятую, в потёртой обёртке, — и протянул Тане, что-то тихо проговорив по-немецки.
Все замерли.
Таня ответила ему на немецком, взяла шоколадку, развернула.
— Это на всех, товарищи, — сказала она. — Хотя Рудольф говорит, что только для меня. Не побрезгуйте.
— После крысы мы уж ничем не побрезгуем, — потёр ладони вечно голодный Бабаев.
— Погоди, погоди, Танюша, — воскликнул Морячок. — Я не понял, он что, клинья к тебе подбивает? Ага! Суши вёсла, фашистская морда! Ща мы тебе колосник на шею и в Волге утопим!
Иван наклонился и залепил Рудольфу смачную затрещину.
— Ваня, я тебя прошу, — ответила девушка. — Ты же советский человек!
— А ну, постой… Слышь, ты, немчура, — Ванька уже встал, навис над Рудольфом. — Ты эти свои шуры-муры брось, не то я тебе кое-что подрежу, как боровам подрезают. Будешь потом фальцетиком петь, а то и вовсе бабьим голоском.
Но Рудольф угроз не понимал. Привык, что Ванька вечно шумит да руками на него машет, и потому только глядел на Таню, глаз с неё не сводил. Та объяснила ему по-немецки, что у нас принято делиться с товарищами.
— А где ты вообще шоколад взял? — спросила Таня.
Рудольф ответил, что нашёл в ранце убитого солдата. Когда его под конвоем гоняли заваливать камнями трупы за домом — те уже начали смердеть. Там, среди битого кирпича, он и наткнулся на чей-то ранец, который как-то проглядели при сборе трофеев. Шоколад в немецком пайке был особый, с кофеином, чтоб солдат не спал и бодрился, — Рудольф приберёг его, а теперь вот отдал Тане.
Вернулся Потапов.
— Ну всё, — сказал он. — Закончили там сапёры. Заминировали лаз.
— Товарищ лейтенант, а немца на ночь связать? — Ванька уже предвкушал, как затянет верёвку на запястьях Рудольфа потуже. — Уж я-то его спеленаю на совесть.
— Нет, — покачал головой Потапов. — Он нам теперь без надобности. Проход закончен. Я ведь просил командира роты оставить его временно, пока шли работы, а теперь держать его тут не можем, да и не положено.
— Так, может, хлопнуть его? — Ванька любовно погладил ППШ.
— Всё бы тебе хлопать! — возмутилась Таня.
— А чего, Танюш? Он же фашист. Фашист и есть.
— Хлопать никого не будем, — отрезал Потапов. — Я с мужиками договорился, с саперами, отведут его. — Он кивнул в сторону наших окопов.
— А что с ним потом будет? — спросила Таня.
Потапов помолчал.
— Не знаю. Допросят о том о сём. А потом… — он не договорил.
Но все поняли, что он имел в виду. Вряд ли кто станет пленного немца переправлять на тот берег, тратить на него силы, место в лодке, провиант. Слишком дорого обходился каждый рейс через Волгу. Зачастую и для раненых-то мест не хватало, и многие из них умирали тут, на этом берегу, во временном госпитале под обрывом, так и не дождавшись переправы.
— Ну всё, — невесело усмехнулся Ванька. — Не будет у нас больше Рудика на побегушках. Эх, а он так славно сапоги мне надраивал.
Рудольфу связали руки впереди и двое сапёров повели его в темноту, в сторону позиций роты.
* * *
Рудольф шёл и думал. Думал о матери, о тихом доме в немецкой глуши, о яблонях в саду, о младшей сестрёнке. «Здравствуй, мама. Передавай привет Грете. Береги себя. Кажется, меня ведут убивать — я вижу это по лицам конвоиров, чую по тому, как они отводят глаза. Я не держу на них зла, мама. Я и сам на этой проклятой войне натворил такого, что прощения нет. Этого письма ты никогда не прочтёшь. Но я не могу его не написать, хотя бы в мыслях, потому что совсем скоро меня не станет. А так мне спокойнее — знать, что я простился с тобой. Прости меня за всё. И не плачь. Твой Рудольф».
Поставив в уме точку, он опустил голову и зашагал немного медленнее. Бойцы стали поторапливать его, развернулись было, чтобы подхватить за локти да тащить пошустрее.
Как вдруг в небе послышался нарастающий свист. Мина. Она падала, и чем ближе к земле, тем тоньше и страшнее делался её вой — протяжный и выматывающий душу визг смерти.
— Ложись! — рявкнул один из сапёров.
Оба упали наземь. А Рудольф в два прыжка метнулся к воронке, что как-то без лишней мысли приметил впереди, — нескладный, худой, а скакнул, что кузнечик, — и нырнул в неё.
Бабах! Разрыв прогремел совсем рядом.
— Сука, — прошипел чернявый сапёр, отплёвываясь от земли. — Саныч, ты как там? Живой?
Второй не отвечал.
— Эй, ты как? — чернявый подполз к товарищу. — Твою мать…
Тот застонал — посекло осколками, но пока что живой.
— Жив, чертяка. Терпи, сейчас перевяжу. Так, а где немец? Эй, фриц, ты где? Вылезай, помогай тащить! Руки тебе развяжу, давай!
Чернявый сапёр схватился за ППШ, огляделся по сторонам и выдохнул:
— Сука! Сбежал, гад!
Воронка была пуста. Рудольфа в ней не оказалось.
Глава 20
Курт фон Лангенау сидел за письменным столом, откинувшись в кресле, и пил кофе, что сварил его верный гауптман Крюгер.
— Отто, вы не выспались? — поморщился полковник, поглядывая на подчинённого, копошащегося в бумагах. — У вас опять появились эти чёрные круги под глазами. Болезненный вид, право слово.
— Я спал, господин полковник, — отозвался Крюгер. — Просто никак не привыкну к этому городу.
— Вы же военный, гауптман. Должны были привыкнуть.
— Не получается, господин полковник, но я надеюсь. Вернее… Уверен, русские скоро сдадутся или передохнут от ран и голода. С нами Бог.
Лангенау кивнул, не позволяя ни виду, ни не слишком уверенному тону гауптмана нарушить прекраснейшее расположение духа. Только что к нему наведался фельдъегерь, и в доставленных приказах сообщалось, что боевая группа «Лангенау» будет усилена и вот-вот получит пополнение и силами, и средствами.
«Тогда-то, — думал полковник, — я, наконец, возьму этот треклятый дом, пробьюсь к Волге и рассеку город надвое, как клинком. А там и переправу уничтожим. Русские лишатся подмоги с левого берега, и всё будет кончено».
Его размышления самым бесцеремонным образом прервал громкий стук. Дубовая, чудом уцелевшая дверь загудела под чьим-то кулаком — стучали слишком уж настойчиво, будто боясь, что не услышат. Будто вовсе не понимая, кто здесь, за этой дверью, вершит большие дела. Полковник от неожиданности вздрогнул.
