Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— Сынок, — прохрипел он, протягивая коробку. — Тут всё, что надо. Шприц стеклянный, иголки, три штуки. И ампулы, фуросемид, четыре штуки осталось. Ко мне медсестра из поликлиники ходит по средам, колет, а это мой запас на неделю. Бери, сынок, всё бери. Мне не к спеху. Я уже своё пожил, а Нина Павловна ещё молодая.

Громов взял коробку, и в горле у него встал ком, который он тут же проглотил, потому что сейчас было не до этого.

Тётя Валя вернулась последней, с бутылкой медицинского спирта, которую берегла для компрессов, и с целой охапкой полотенец, бинтов и марли, которую, как выяснилось, она, сама не зная зачем, хранила ещё с тех времён, когда ухаживала за покойным мужем.

Он начал с давления. Тонометра не было, но тонометр был ему не нужен: цифры над маминой головой показывали, что давление высокое, а при высоком давлении нитроглицерин можно. Громов вытряхнул из трубочки Марьи Ивановны крошечную белую таблетку и положил маме под язык, приговаривая, чтобы она не глотала, а держала, пусть растает. Мама послушно кивнула, не открывая глаз.

Потом шприц. Он был старый, стеклянный, с металлическим поршнем и тусклой от многолетнего кипячения колбой, и Громов, держа его в руках, вспомнил свою первую практику в больнице, где ещё стояли такие шприцы в стерилизаторах. Он сунул шприц и иглы в кастрюльку, которую принесла тётя Валя, налил воды и поставил на газ. Пять минут кипячения, больше нельзя было ждать. Всё это время он сидел рядом с мамой, держал её за руку и говорил с ней, ровно и негромко, о чём угодно: о шарлотке, о Кате, о папе, о Шульженко, о том, что весной, когда она поправится, они поедут на дачу, и она будет сажать свою клубнику, а он будет копать грядки.

Мама вдруг открыла глаза и посмотрела на него с таким ужасом, что у него сжалось сердце. Она не могла говорить, только шевелила синими губами, и он понял по этим губам, что она спрашивает, умирает ли она. Он взял её лицо в ладони и сказал, глядя прямо в глаза, что нет, не умирает, что он не позволит, что всё будет хорошо, и сказал это так, как говорил когда-то тысячам больных, и как сам почти никогда не верил до конца. А сейчас он верил, потому что другого выхода не было.

Пока шприц кипел, он смотрел на цифры и понимал, что одного нитроглицерина и мочегонного мало. Отёк был тяжёлым, лёгкие захлёбывались, и пока мочегонное подействует, пройдёт время, которого у мамы, возможно, нет. И тогда он вспомнил то, о чём в его времени уже давно забыли и о чём он сам читал только в старых учебниках, найденных когда-то в библиотеке на кафедре. Но здесь, в семьдесят девятом, этот метод ещё стоял в справочниках для врачей скорой помощи, и старые фельдшеры ещё помнили, как это делается.

Кровопускание.

— Тётя Валя, — сказал он, поворачиваясь к соседке. — Мне нужен таз. Эмалированный, чистый. И держите его, пожалуйста, вот здесь, под маминой рукой. И что бы ни случилось, не отпускайте и не смотрите, если страшно.

— Господи, Лёшка, ты что задумал? — прошептала тётя Валя, бледнея, но таз принесла.

Громов вытащил из кастрюльки шприц и иглы, остудил под краном, протёр мамин локтевой сгиб марлей, смоченной спиртом, и вколол мочегонное медленно, следя за цифрами. Потом взял самую толстую иглу, ту, что дед Фёдоров берёг для тех случаев, когда лекарство было густым, и, перетянув маме плечо полотенцем, проколол вену.

Кровь пошла сразу, тёмная, густая, почти чёрная, переполненная тем, что не могло пройти через суженный клапан, и стекала тонкой струйкой в эмалированный таз, который держала тётя Валя, отвернувшись и шепча молитву. Громов следил за цифрами над маминой головой, не отрывая глаз ни на секунду: давление, пульс, частота дыхания. Он выпускал кровь медленно, понемногу, ровно столько, сколько нужно было, чтобы разгрузить захлёбывающееся сердце и лёгкие, и ни каплей больше, потому что лишняя капля могла обрушить давление и убить её так же верно, как отёк. Это была самая тонкая работа, какую он делал в обеих своих жизнях, и делал он её иглой из железной коробки деда Фёдорова, на кровати в хрущёвке, при свете настольной лампы.

Потом он остановил кровь, прижал вену марлей, перебинтовал руку. И сделал последнее, что оставалось из старых способов: смочил в спирте сложенную в несколько слоёв марлю и поднёс её к маминому лицу, чтобы она вдыхала пары. Спирт гасит пену в лёгких, превращает её обратно в жидкость, которую легче откашлять. Об этом тоже писали в старых книжках, и Громов, держа марлю, вдруг подумал, что спирт спасает в этой истории уже третий раз: сначала его самого, потом Вадима, а теперь маму.

Мама начала дышать.

Это случилось не сразу и не вдруг, а медленно, почти незаметно, так, как бывает только в настоящей жизни, а не в кино. Сначала стало чуть тише клокотание в груди. Потом вдохи стали глубже, реже, ровнее. Розовая пена на губах перестала пузыриться и исчезла. Синева медленно сползала с губ и мочек ушей, уступая место бледности, обычной человеческой бледности, а не мертвенной синеве. Цифры над её головой, метавшиеся сорок минут как обезумевшие, начали успокаиваться и выстраиваться, будто кто-то невидимый наводил в них порядок.

Через сорок минут после того, как тётя Валя закричала в трубку, что вызов снят, Нина Павловна открыла глаза. Мутные, усталые, но живые, осмысленные. Она нашла взглядом сына, сидевшего перед ней на коленях на полу, долго смотрела на него, а потом шевельнула губами, и он наклонился к ней, чтобы расслышать.

— Лёшенька, — прошептала она. — Ты… ты как папа…

Громов прижался лбом к её руке, перебинтованной на локтевом сгибе, и долго так стоял на коленях, не в силах ни подняться, ни сказать ни слова. А в углу зрения, тихо и торжественно, развернулось новое окно:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 7%.

Открыт модуль: постоянный мониторинг близкого человека. Показатели выбранного пациента доступны на любом расстоянии'.

Он поднял голову и посмотрел на маму, и над её головой цифры светились чуть ярче, чем раньше, будто Система отметила её особым знаком.

— Лёшка, — прошептала тётя Валя, всё ещё сидевшая на табуретке с тазом на коленях. — Лёшка, а кто ж это вызов-то снял? Какой же это зверь, чтобы по живому человеку позвонить и сказать, что не надо? Я ведь сама слышала, она в трубку так и сказала, мужчина звонил.

— Узнаю, тётя Валя, — ответил Громов, поднимаясь с колен. — Обязательно узнаю. Обещаю вам.

Он сказал это тихо, но тётя Валя, посмотрев на его лицо, вдруг перестала плакать и перекрестилась, будто увидела в нём что-то такое, чего раньше не замечала и от чего ей стало и спокойно, и немного страшно одновременно.

На площадке, за открытой дверью, стояли соседи. Марья Ивановна плакала в голос, вытирая слёзы рукавом халата. Дед Фёдоров стоял, опираясь на палку, и мелко крестился, повторяя что-то про Господа и про сынка. Тётя Валя, всё ещё держа в руках таз с тёмной кровью, сидела на табуретке у двери, белая как мел, и не могла встать, потому что ноги её не держали. А мужчина с пятого этажа, которого Громов ни разу не видел, в майке и тренировочных штанах, вдруг шагнул вперёд и, ни слова не говоря, крепко пожал ему руку.

В пять утра Марья Ивановна, которая всё это время не уходила к себе, решила, что хватит ждать у моря погоды. Она отправилась к телефону тёти Вали, дозвонилась до центральной диспетчерской станции скорой помощи, назвала себя ветераном труда и бывшим профоргом швейной фабрики, потребовала соединить её со старшим врачом смены и устроила ему такой разнос, что, по словам тёти Вали, у той в прихожей зазвенели стёкла в серванте. Она грозила жалобой в горком, в райком, в «Правду» и лично Брежневу, и через двадцать минут к подъезду подкатил РАФ с синей мигалкой. Не с их подстанции, а с соседней, из Тёплого Стана.

Врач бригады был пожилым, седым, с усталым морщинистым лицом и орденской планкой на пиджаке под халатом. Он поднялся на четвёртый этаж, вошёл в комнату, осмотрел Нину Павловну, послушал её сердце и лёгкие, проверил давление, а потом медленно огляделся. Он посмотрел на таз с кровью, который тётя Валя так и не решилась вынести, на кастрюльку со шприцем на столе, на ремни, всё ещё висевшие на спинке кровати, на пустые ампулы деда Фёдорова и на марлю, пахнущую спиртом. И, наконец, на фельдшера без халата, с запёкшейся кровью на руках, сидевшего у кровати.