За Веру, Царя и Отечество! (СИ) - Старый Денис

— Всенепременно, царственный мой брат, — сказала женщина.

И чуть смогла сдержать радость. Все нужные слова, чтобы Софья не считалась опальной, прозвучали. В целом, она прощена. Особенно, если последует на днях приглашение от государя на обед.

— Позволь представить тебе, государь, тех, кто в лицее науки дает, — сказала Софья и начала перечислять.

Среди наставников, выстроившихся за спиной Софьи Алексеевны, стоял и Василий Голицын — тот самый из большого семейства, кто более прочих некогда желал скинуть Петра Алексеевича с престола.

Молодой царь прислушался к эмоциям, оставшимся после Стрелецкого бунта. Царь всё ещё был пылкий, но часто находил силы, может не сразу, но через некоторое время думать не сердцем, а головой — и смотреть, как люди служат ему и России своим разумением, а не страстью.

— А ты, матушка-настоятельница, подойди ко мне! — потребовал государь у пожилой настоятельницы Новодевичьего монастыря, которая старалась держаться чуть в сторонке, не выпячиваться вперёд.

Для неё такое скопление людей было не то что непривычным, она попросту боялась большого количества представителей рода человеческого, предпочитая проводить время в одиночестве и молитвах в своей келье. Она даже как-то тайком даже пожаловалась бывшему патриарху, после чего и был погром в лицее, от которого не так давно и отошли все.

— Вот, дарую сей обители икону православную. Давеча вернулась она с паломничества по святым местам, где каждая обитель освещала её своими неусыпными молитвами. Старцы признавали святость образа. Сие заступница наша, Пресвятая Богородица с Младенцем Иисусом на руках, — сказал Пётр Алексеевич, делая знак, чтобы два преображенца перестали пялиться на Софью и принесли большую икону.

Он лично развернул её сперва из шерстяной ткани, а потом из шёлковой. Все замерли… До того красота открылась.

Лишь Софья с матушкой‑настоятельницей переглянулись и синхронно перекрестились. Икона больше походила на парсуну. Но когда Софья Алексеевна взглянула на изображение, она не могла отвести глаз. Словно утонула во взгляде Пресвятой Богородицы и в необычайно умных глазах Младенца Иисуса, которого спасительница Руси держала на руках.

Пресвятая Богородица смотрела, словно за всех грешников молилась, с глазами полными грусти и боли. Такие глубокие глаза… Как же должен чувствовать человек, который пишет такую картину? Или у этого человека особенное видение мира? У Ивана Алексеевича особенное…

— Работа сия похожа на то, как голландцы малюют, — не сразу смогла произнести Софья Алексеевна.

Её словно что-то удерживало от сравнения этого произведения искусства с картинами голландского Возрождения. От иконы шёл святой дух — к такому выводу пришла сестра государя.

— Ты в письмах своих, сестрица, вопрошала меня о том, как поживает братец наш Иван Алексеевич. Так вот, — подбоченившись с гордостью, Пётр Алексеевич рукой указал на икону, — написал брат наш Иван. Я сам давеча возвратился из Троицы, где три дня молился с иными боярами своими и с митрополитом Новгородским на эту икону. И так легко опосля стало.

Софья не сразу поверила. Она знала, что Пётр Алексеевич задумал нанять наставников для Ивана, чтобы научить его рисовать. Но относилась к этому поступку царя с настороженностью, скорее считая, что Пётр издевается над не слишком‑то умным Иваном. Она не видела первых успехов Ивана Алексеевича, а там был написан портрет умершего брата, государя, Федора Алексеевича. И так похож!

— Наставник мой, Егорий Иванович Стрельчин, распознал в Иване Божьего человека, коий иконы писать способен. И руку которого ведёт Господь Бог, — пояснил Пётр. — Да и парсуны малевать способный Иван.

— Зело разумен наставник твой, государь. Умеет он увидеть скрываемое от многих глаз, — честно сказала Софья.

Она тоже полагала, что лицей, которым ныне руководила, весьма полезен для Отечества. И многое из того, что было тут введено и становилось обыденным, нужно было еще придумать. И это деление на классы, предметы, подходы к обучению и к тому, чтобы ученики помогали друг другу. Многое впервые, чего нет в иных учебных заведениях.

А в своих учениках Софья видела разумных дьяков, а в ком‑то — военных офицеров. Уж более, чем иные в России будут знать и уметь те ученики. Не стыдно уже и показаться образованным иноземцам.

После началась инспекция. Пётр Алексеевич интересовался абсолютно всем. И такая ревизия со стороны молодого государя — того, кого Софья считала несмышлёным отроком, способным лишь исполнять волю Нарышкиных или боярина Матвеева, — показала ей, что перед ней другой братец. Такому дай только волю, да ещё несколько лет обучения — и будет жёсткой рукой править на Руси. Положи палец ему в рот, по локоть откусит. Почуял Петр власть.

— А капуста по чем закупается? Коли более полушки за два пуда, то я скажу тебе, к какому купчине обратиться, где дешевле будет. Как сказывали мне, копейка рубль бережёт. В одном месте дешевле — в ином, гляди, и книгу купить сможет либерея лицея твоего, — принялся нравоучать Софью Пётр Алексеевич.

Всё внутри Софьи протестовало. Она до конца не приняла своё поражение, возможно, сейчас смирилась, в моменте. Но еще не понятно, как бы поступила, если бы увидела, что можно что-то менять. Случись оказия, так… Потому нынче ей было больно: Софья Алексеевна понимала, что бороться с этим Петром будет непросто, да и нужно ли это? Вчера думала, что нужно, сегодня, что не стоит дразнить палкой спящего медведя.

Похоже, царя воспитывали должным образом, и такой государь нужен нынешней Руси. По крайней мере, потенциальные союзники Софьи, на которых она могла рассчитывать, наверняка рассуждали так же. А кто-то уже скоро станет явно побаиваться царя. Волк растет.

— Отчего у вас в расписании каждый день по два часа уделяется закону Божьему, а арифметике и геометрие — четыре часа на седмицу? — вскоре Пётр добрался и до программы обучения.

Некогда Софья Алексеевна и её сподвижник, тайный муж Голицын, рекомендовали программу, составленную Стрельчиным. Однако, чтобы не ссориться с бывшим патриархом, чтобы соответствовать месту лицея, Новодевичий монастырь, многие науки из той программы оставили без внимания, а закон Божий преподавали так, словно из лицея должны выходить священники.

Сейчас всё уже прижилось, стало обыженным. Удалось найти нужное количество наставников, и Софья не желала что-либо менять, пока государь не указал на это.

— Ученики должны более заниматься упражнениями, а также верховой ездой и владеть оружием. Ещё география с историей быть должны… Ты пришли кого-нибудь, да пусть бы и Ваську, Василия Голицына, пущай посмотрит на ту программу, что в школе Преображенской, — сказал Пётр, найдя глазами Василия Голицына. — Поди сюда!

Бывший готовым ко всему, вплоть до того, что прямо сейчас Господь прикажет отрубить ему голову, Василий Васильевич с поднятым подбородком, несломленным, приблизился к Петру Алексеевичу.

— Экий гусь! — усмехнулся Пётр Алексеевич.

Стоящий за его спиной боярин Артамон Матвеев дружелюбно улыбнулся Голицыну и даже дружески кивнул ему. Мол, все хорошо.

— Знаю, Василий Васильевич, что в наступающем году отправляешься ты к китайцам. На то и воля моя есть. И не опальным ты туда поедешь, но как глава посольства российского. Всё, что будет связано с тем посольством, принесёт тебе доброе слово от меня, — сказал Пётр Алексеевич.

Кто‑то другой бросился бы в колени, благодарствуя государя, но Голицын лишь поклонился. Правда, задержался в поклоне чуть дольше положенного.

— Оказалось, у тебя, князь, заступники добрые: наставник мой поручался, что на востоке державы нашей ты сможешь волю мою провести как следует. Да и боярин Матвеев поручился за тебя, — добавил Пётр Алексеевич.

Ещё долго, не менее трёх часов, Пётр ходил по монастырю. Особенно задержался в мастерских, которые недавно оборудовали для обучения воспитанников лицея разным ремёслам.

Казалось бы, для учебного заведения это блажь: если здесь обучаются те, кого в будущем можно ставить на чиновничьи должности, зачем им ремесло? Но Пётр лично осматривал плотнические инструменты, гончарные круги, токарный станок, такой же уже как полгода стоял в Преображенском и на нем Пётр любил работать.