Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел

После поклонов и приветствий старший ямщик попытался проявить инициативу:

— Сейчас освободим для ваших лошадок стойла, Гелий Далматович. Не знали просто, что вы нам милость великую своим приездом окажете.

— Не нужно, Ерофей, мы ненадолго, — пресек это я. — Людей добро выучил, овес насыпали раньше, чем мы спешиться успели, — добавил, чтобы он не суетился.

Не люблю лишних движений.

Ямщик просветлел лицом и поклонился, а инициатива перешла к трактирщику:

— Велите обед подать, Гелий Далматович? Откушайте у нас, окажите милость.

— Обед — это надо, — поощрил я его улыбкой. — На пятнадцать человек накрывай, Ларион.

Я, Ураз, Силуан, Тимофей и десятники.

— Сей же миг накроем, Гелий Далматович, — с глубоким поклоном убежал трактирщик.

Спокойно дождавшийся пока те, кому больше надо, покажут себя начальству, дьяк с поклоном доложил:

— На станции все в порядке, Гелий Далматович. Почта идет без задержек, свежие лошади всегда в достатке, жалоб за последний месяц не поступало.

Мог бы и не докладывать на самом деле — я ему доплачиваю сверху положенного из казны, чтобы разлада в «тройке» управляющей не было, но он мне не подчиняется, ибо Государев человек. Чистый жест уважения.

— Добро́, Гаврила Савельевич, — кивнул я. — Спасибо. Откушаешь с нами?

— Спасибо за милость твою, Гелий Далматович, — глубоким поклоном выразил он согласие.

— Догони Лариона, пущай еще прибор на стол добавит, — отправил я в трактир ближайшего слугу.

Опытный дьяк еще раз поклонился — в этот раз временно прощаясь — и свалил, чтобы не мозолить важному человеку глаза дольше необходимого.

Еда в трактире простая, но добротная: картошечка с маслом и котлетами, «суп дня» — нам выпал гороховый — свининка и тощие средневековые куры. Есть и каши, полный набор, но нам их, неведомым трактирским чутьем почувствовав наши желания, не дали. Котлеты с картошечкой — это такой столп общепита, что его ничем не перебьешь! А здесь это — очень дорогой и редкий продукт, потому что системные усилия по завозу на Русь и раздачи людям семян начались совсем недавно. То, что на столе — выращено на опытных Мытищинских делянках. Полтора рубля за порцию между прочим! На десерт — румяные пирожки с яблочками и щавелем да веселые рассказы дьяка, который за годы карьеры успел немало их накопить.

Как-то так получилось, что в палатах Государевых я присутствую даже когда меня нет. Печки, стекла в окнах, «керосинки», внедренная мной система двойных дверей и «тамбуров» перед отапливаемыми помещениями, стандартные удобные лавки для коридоров, звонкие золоченые колокольчики для вызова слуг (странно, но до меня такого не было) — все это тонким слоем размазано по самому Дворовому бытию, становясь незаметными и незаменимыми.

В кабинете Государя это особенно заметно: Иван Васильевич работает за подаренным мной столом с глубокой столешницей с бортиком по краям, выдвижными запирающимися ящиками и наклонной вставкой под письмо, позволяющей Государю сохранять свою гордую осанку. Сидит при этом на подаренным мной же «рабочем троне», эргономичная форма которого и идеально подогнанные под немалый Государев рост подлокотниками вывели удобство работы с бумагами на новый уровень. Украшен драгоценными камнями и золотом из византийских трофеев.

Канцелярию Иван Васильевич хранит в изготовленном в Мытищах канцелярском ящичке. Массивный, украшенный изящной серебряной резьбой ларец содержит в себе всё, что нужно для письма, и рука после пары дней обучения сама знает, куда тянуться.

У стен — высокие шкафы. Подальше от Государя — картотечные, две штуки по сорок таких же дивных ящичков. Поближе, где надо красиво, с убранными за стеклянные дверцы полками. Заставлены книгами, которые Государь изволит читать в мыслильне и — снова — нашего производства папками, из тонких деревянных дощечек с налепленными на корешок бумажками. Сам Государь в ящиках не копается, но оперирующий ими ручной дьяк теперь демонстрирует чудеса производительности.

Когда что-то новое появляется у Царя, элиты возгораются желанием скопировать

— Долго же ты своим ликом палаты наши не озарял, — подколол меня Иван Васильевич, когда после трехчасового ожидания я получил возможность попасть к нему на прием.

Важный у нас Государь, шапку в коридоре даже меня ломать заставляет. Не обижаюсь — рад мне будет Иван Васильевич, просто трон обязывает.

— Не из злобы, Государь, но ради дел для державы твоей полезных, — «повинился я». — Дозволь похвастать плодами их, окажи милость.

— А чего это без сования носа в дела наши да разговоров длинных? — в шутку напрягся Государь.

Надеюсь, что в шутку.

— Так голод грядет, негоже в такой момент Государю мешать, — развел я руками.

— До голода далече пока, — оптимистично заявил он, наклонился вправо и пошуршал ящиком.

Тихо и легко ходят по тщательно выровненным, врезанным в корпус стола направляющим из бука при помощи щедро смазанных воском бегунков из рога. Когда много лет ворочаешь ящики «старого образца», переход на такие сам по себе приносит маленькое постоянное удовольствие.

Иван Васильевич шлепнул на стол нашего производства кожно-деревянную папку с золочеными застежками, и тяжесть шлепка сообщила о том, что внутри не меньше пары сотен листов нашей бумаги.

— С собой в Мытищи прихвати, — велел он.

— Спасибо за доверие, Государь, — я поклонился, а заодно прочитал надпись в оставленном без кожи прямоугольном окошке папки.

Шапка — «Академия Наук». Название — «Челобитные о деньгах на диковины». Ниже — имя сборщика папки, номер для будущего помещения в архивы и дата. Аж июнь! Это — мой личный проект для поиска средневековых Кулибиных, и его должны были доставить мне прямо в день завершения годового сбора заявок со всей Руси. Почитать взять изволили Иван Васильевич, да в делах замотались и оставили Русь без потенциальных гениев на три лишних месяца. Впрочем, я мог бы дьяка и сам дернуть, но тоже в делах замотался.

Заменив легкое раздражение на внутреннее удовлетворение от того, что Государь лично на мои дела поглядывает, а значит масштаб у них достаточный, я спросил:

— Много диковин интересных?

— Далее выжимки не читал, — признался он. — Затерялось в столе. Снизошел бы к нам, грешным, раньше, авось и вспомнил бы.

Тьфу, обиделось дитятко! Буду и дальше по два-три месяца безвылазно дома сидеть, будет мстить воровством документов стратегической важности. Но даже приятно: целый Государь Всея Руси по мне скучает.

— Трудишься за всю Русь, Государь, — начал я ритуал извинений. — Не представляю даже, сколько на тебе забот.

— Поболее, чем у лентяев подмосковных, — приложил меня Иван Васильевич.

Крепко обиделся.

— Ох, ленив, прости-Господи, — перекрестился я на золотой иконостас.

Это уже не мое, а из Царьграда.

— Денно и нощно о прощении молю да пинаю себя нещадно, — продолжил каяться. — В кровати будто бес сидит, опутывает за ночь, да утром вставать не дает.

— Не юродствуй, — благодушно отмахнулся Государь.

Начал оттаивать.

— Ни капли юродства, Государь, вот те крест, — с чистой душой, ибо и впрямь ленюсь многовато, перекрестился на иконостас снова. — Знаю — поболее делать могу, да в лени с чревоугодием аки свин погряз.

Иван Васильевич фыркнул.

— Буду и далее пинать себя нещадно да Господа о прощении молить, а покуда, окажи милость, порадуй мастеровых моих вниманием к трудам их, а меня — улыбкою на суровом челе твоем.

— Ласков ты, Гелий, будто кот, что сметану почуял, — приложил меня Царь слабее.

— Коли сметана добрая, отчего бы и не почуять? — с улыбкой развел я руками. — А коли хозяин строг, так и кот ведет себя чинно.

Фыркнув веселее, чем в прошлый раз, Иван Васильевич меня простил:

— Показывай, чего там мастеровые твои наделали.

Подарки Государю понравились, и он наградил меня повелением остаться в Москве на седмицу. Придется звать семью — на Новогодний пир баб да детей не пустят, но я потом с ними отдельно к Даниле с Никитой в гости съезжу, посидим по-семейному.