Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита

Княгиня усмехнулась — одними уголками губ, но это была усмешка, а не насмешка.

— Вы дерзки, Роман Сергеевич.

— Простите, Ваше Императорское Высочество.

— Не просите прощения за то, что собираетесь сделать намеренно, — отрезала она. — Дерзость в вашем положении не порок. Глупость — вот порок. А в вашем замысле, при всей его новизне, я глупости не вижу.

Она поднялась, подошла к камину и встала к огню спиной, глядя на меня сверху вниз.

— Но у беседы с редактором есть одно свойство, о котором вы не подумали. Газета напечатает ваш разговор так, как сочтет нужным. Вы дадите им слова, а они их сократят, переставят, снабдят своим заголовком. И выйдет вторая статья, подобная статье Чернышевского — только подписанная не им, а вами.

— Поэтому беседу надо печатать с моей правкой, — ответил я. — Чтобы я видел текст до выхода и без моей подписи он не шел в печать. Иначе я ничего не дам.

Елена Павловна помолчала, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я подумаю, с кем из редакторов вас свести. Есть в Петербурге люди, которые не откажут мне в такой малости, как честно напечатанный разговор, и при том — имеют репутацию «независимых». Но создание вами песни это не отменяет. Она уже вписана в предстоящий концерт, как сюрприз. Потому помните: песня к Новому году должна быть.

— Вы выкручиваете мне руки, — хмуро заметил я. — Я говорил о том Николаю Карловичу, и уж простите, скажу и вам — я не могу писать по приказу. Совсем. Никак.

Она отошла от камина и снова села, подобрав подол платья.

— Вот как? — вскинула бровь Елена Павловна. — И не боитесь мне такое говорить?

— Я честен с вами.

— Вы уж постарайтесь, — в глазах Елены Павловны мелькнули темные огоньки. — Если не хотите подставить меня и себя заодно. Желаю вашей музе… вдохновения.

На том Великая княгиня дала понять, что аудиенция окончена.

Уходил я в смешанных чувствах. Вроде как и добро на «интервью», которое пришло мне на ум, получено. На мой взгляд, это будет гораздо эффективнее, чем новая патриотическая песня. С другой стороны — на меня походя навесили «долг» в виде создания той самой песни. И снимать его не собираются. Вот это последнее обстоятельство бесило неимоверно. Не ожидал я такой подставы от Елены Павловны. Не ожидал…

Глава 19

29 — 30 декабря 1859 года

Петербург. Дом, где живет Роман

Возвращался я, когда обед давно уже прошел. Снег под ногами не скрипел, а глухо похрустывал, и от каждого шага в голове отдавалось одно и то же: песня, песня, песня. Словно мне ее в подошвы вбили.

У крыльца, едва я взялся за перила, послышался голос — знакомый, но сейчас отчего-то взвинченный:

— Роман Сергеевич! Да что же это делается! Меня ваши девицы второй раз с порога гонят, как татя какого!

Мусоргский стоял на нижней ступени, без шапки, хотя мороз был крепкий. Пальто расстегнуто, шарф съехал набок, изо рта — пар. Видно, что прождал давно и продрог, но больше холода его разбирала обида. Я мысленно вздохнул. Все же добрался до меня парень.

— Модест Петрович, — сказал я, поднимаясь. — Не кипятитесь. Вас не пускали по моей просьбе.

Он открыл рот, закрыл, нахмурился.

— То есть как — по вашей? Вы же меня всегда принимали. Я к вам с делом, не с пустым визитом. А они — «вам нельзя, без Романа не пустим», и дверь перед носом. Я уж подумал, не случилось ли чего. Или я чем прогневал вас?

— Зайдемте, — я кивнул на дверь. — На морозе об этом не говорят.

В прихожей он скинул пальто, запутавшись в рукавах от волнения, и повернулся ко мне.

— Ну, объяснитесь. Что за опала?

Я прошел в гостиную, он следом, все теребя шарф. Я сел, но ему не предложил, потому что он и сам опустился на край стула, будто в приемной.

— Опала не на вас, — начал я. — А на вашего брата-музыканта. То, что поется и играется у Балакирева, не остается в четырех стенах. Одна моя песня уже гуляет по Петербургу в пересказе Чернышевского. Меня теперь выставляют противником власти. А ведь я, Модест Петрович, никогда не рвался связывать себя с музыкой. Так, баловался. И противником власти себя не считаю и не считал. А теперь отмывайся.

Мусоргский всплеснул руками.

— Помилуйте! Да при чем тут я? При чем тут Милий Алексеевич? Мы ваших песен в журналы не носили. Мы сами о той статье только от людей слышали, волосы на голове дыбом встали.

— Вы не носили, — согласился я. — А среди гостей Балакирева есть те, кто с Чернышевским в дружбе. Иначе откуда ему было узнать о песне? Да еще так скоро? Пели-то ее при своих, а вышло, что при чужих. И к Балакиреву я пришел по вашей настоятельной просьбе.

Мусоргский побагровел, дернул шеей, будто воротник ему стал тесен.

— Да откуда мне было знать, что так все выйдет? И Милий Алексеевич собирает у себя тех, кто ему мил. Как бы я повлиял на его выбор? С чего на меня вы гневаетесь-то?

— Вот и выходит, — продолжил я, не обращая внимания на его претензию, — что в вашем кружке петь — все равно, что на площади. Потому и просил не пускать. Не обессудьте. Для меня музыка — отдушина, а из-за вас и вашего «кружка» это в тягость стало и проблемы принесло.

Он помолчал, покрутил в пальцах конец шарфа, потом вздохнул, будто выдохнул всю обиду разом.

— Ладно. Понял я вас. Противно, а понял.

— Так зачем пришли-то? — спросил я напрямик. — Вы ведь не только за разъяснением на крыльце мерзли.

Мусоргский оживился, подался вперед.

— Я ведь тоже приглашен на новогодний концерт! Мне доверили партию из оперы Глинки — «Жизнь за царя». Не смейтесь только. Я ее немного скорректировал, под ту манеру, что вы пишете. Чтоб, значит, не совсем по-казенному, а с живым нервом. Хотел, чтобы вы послушали, как вышло, и сказали — годно или нет.

Я покачал головой.

— Не до того мне, Модест Петрович. Мне самому новую песню придумывать теперь велено. К тому же концерту. А я не умею работать на заказ. Не умею — и все. Когда с меня ее требуют, то ступор находит. Ни одной строчки выдавить не могу. Так что — сами.

Он хотел что-то возразить, но я поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Если хотите помочь, вот вам заказ получше моего. Напишите пасквиль на Чернышевского. Или сатирические стихи. Да такие, чтобы Николай Гаврилович вышел в них дураком и трусом. Чтобы читатель смеялся, а не благоговел. Вот это была бы помощь. А партию вашу — как-нибудь в другой раз.

Мусоргский встал, посмотрел на меня долго, потом улыбнулся кривовато.

— Пасквиль, говорите… Это вы ловко. Только я не сатирик, Роман Сергеевич.

— А я не заказной сочинитель. Стало быть, мы оба в одинаковом положении. Прощайте, Модест Петрович. Не сердитесь за дверь.

Он поклонился, нахлобучил шапку и вышел в темноту, что-то бормоча себе под нос — не то про пасквиль, не то про холод.

Я проводил его взглядом и только тогда заметил, что в глубине прихожей стоит Настя. Взгляд у нее был встревоженный, брови сведены, руки сцепила на груди.

— Роман, я правильно сделала, что не пустила его? — спросила она тихо. — Он так шумел, я уж испугалась, что поссоришься с ним.

— Правильно, — сказал я и взял ее за руку. Рука была холодная, но пальцы послушно легли в мои. — Все ты правильно сделала. Не бойся. Иди к себе, я скоро.

Она кивнула, но с места не двинулась, все вглядывалась в мое лицо.

— Ты сам не свой, — сказала она.

— То от усталости. Отдохну, и буду как прежний. Ступай.

Я прошел в зал, не зажигая лампы, только от камина на полу лежал красноватый отсвет. Сел в кресло у окна. В голове все еще крутился прошедший разговор, Мусоргский с его «Жизнью за царя», Глинка, партия, концерт…

И вдруг меня будто толкнуло.

Я выпрямился.

Вот оно. Вот что мне исполнить. Мусоргский со своим Глинкой натолкнул меня на одну песню из будущего, которая вполне подойдет к концерту. Правда в одиночку я ее никак не исполню, а времени осталось совсем мало. Так, сначала надо записать строки, пока не забыл.