Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил

Стрелять. Да уж. А с другой стороны мне повезло — коллега знает, что такое честь и готов жертвовать ради нее жизнью. Вот она, эпоха страстей и ценностей, отличающихся от безликого и прагматичного 21 века.

Ладно. Одну проблему решил. Осталась другая, и она была значительно крупнее. Почти в два раза крупнее меня.

Следующий извозчик довез меня до Гостиного двора за двадцать минут. Я вышел у главного входа и свернул в ряд магазинов, выходивших окнами на Садовую. Нужный мне магазин назывался «Гимнастические и спортивные принадлежности Ф. Пфуля». Витрина была забита от пола до потолка: гири, гантели, эспандеры с пружинами, деревянные булавы для индийской гимнастики, фехтовальные маски, рапиры, параллельные брусья в миниатюре, боксерские перчатки различных размеров. На стене висел плакат: мускулистый мужчина с напомаженными усами в полосатом трико поднимал над головой штангу. Рядом мелким шрифтом: «Системы Мюллера, Сандова, Дебонне. Каталог высылается бесплатно».

Внутри тесно и немного пыльно. Справа от входа громоздились пирамиды из чугунных гирь, пудовых и двухпудовых. Слева висела одежда: гимнастические костюмы, трико, фланелевые рубашки для крикета, белые теннисные брюки. У дальней стены стояли стеллажи с обувью.

Приказчик, сухощавый немец в пенсне, встретил меня с готовностью.

— Мне нужен гимнастический костюм. Полный. Штаны, рубашка, и обувь.

— Для какого вида занятий изволите?

— Бокс, — сказал я, и приказчик кивнул так деловито, будто к нему каждый день приходили люди, собирающиеся подраться с французским профессионалом в пустом цирке… хотя он про бой ничего не знает.

А если бы узнал, что бы он мне сказал?

Вы знаете, вечером я дерусь с профессионалом савате, он на три пуда тяжелее меня. Что вы можете мне предложить? И приказчик, молча и понимающе кивнув, уходит и возвращается с табуреткой и намыленной веревкой.

Поэтому ничего говорить не стоит.

Костюм нашелся быстро: темные хлопчатобумажные штаны до щиколотки, свободные в бедрах, с завязками на поясе, и белая фланелевая рубашка с короткими рукавами. Я примерил. Ткань не стесняла движений, руки были свободны. Годится.

С обувью вышло сложнее.

Приказчик первым делом по моей просьбе выставил передо мной «савоты». Так они назывались на ценнике, хотя правильнее было бы «шоссюр де сават». Высокие ботинки из толстой бычьей кожи, со шнуровкой до середины голени и тяжелым, закругленным мыском, укрепленным изнутри пробковой прокладкой. Подошва толстая, негнущаяся, с выраженным рантом по всему периметру. Именно этот рант при попадании рассекал кожу не хуже лезвия.

Я взял один ботинок в руки. Тяжелый. Фунта полтора, не меньше. Надел, зашнуровал, встал, попробовал перекатиться с пятки на носок.

Нет.

Голеностоп зафиксирован намертво, как в лубке. Подошва не гнется. Я попробовал сделать челночное движение, привычное короткое подпрыгивание с перемещением веса с одной ноги на другую. Ощущение, как будто на ногах две чугунные гири. Я попробовал скрутиться для бокового удара. Стопа не провернулась. Носок остался на месте, а колено поехало вбок.

Не, не подходит.

Логика проста. Сила боксерского удара рождается не в кулаке и не в плече. Она идет снизу, от ног. Толчок задней ноги, скручивание корпуса на опорной стопе, вращение бедра, и только потом рука вылетает вперед, как конец хлыста. Для этого нужна мягкая, гибкая подошва, которая позволяет мгновенно перекатываться, пружинить, менять направление. Каждый хук, каждый апперкот начинается с ноги. Заблокируй стопу, и ты заблокируешь весь удар.

Савоты создавались для другого. Они фиксируют ногу, чтобы при ударе та не сломалась о чужую кость. Жесткий мысок превращает ногу в таран, а негнущаяся подошва передает всю энергию удара в цель. Для ударов ногами это идеально. Для боксера, которому нужно пружинить, маневрировать, скользить, это катастрофа.

И еще одно. Пытаться переиграть мастера савата в ударах ногами, впервые в жизни надев его обувь, было бы чистым самоубийством. Как если бы я надел фехтовальную маску и вышел на рапирах против мастера оружия, владея ей на уровне гимназического физкультурника.

Нет. Ноги остаются вспомогательным оружием. Главное — кулаки.

— Покажите мне гимнастические туфли, — сказал я.

Приказчик закивал и достал коробку. Внутри лежали легкие кожаные туфли без каблука, на тонкой гладкой подошве. Почти тапочки. Я надел их, зашнуровал и встал.

Другое дело. Стопа чувствовала пол сквозь подошву. Я перекатился с пятки на носок, быстрее, еще быстрее, потом подпрыгнул, сделал челночный шаг, скрутился для левого хука. Стопа провернулась легко, как на шарнире. Вес тела перелетел с задней ноги на переднюю и обратно за долю секунды.

— Эти, — сказал я.

Приказчик завернул туфли, костюм, и я уже собирался платить, когда вспомнил про руки.

— Есть у вас хлопчатобумажные бинты? Медицинские или гимнастические, неважно. Шириной дюйма в полтора, длиной аршина четыре.

Приказчик покопался в ящиках и выложил передо мной рулон плотной хлопковой ленты. Не совсем то, что нужно, но сойдет. Я купил два рулона.

— И пластырь. Клеевой, аптечный.

Пластыря у него не было. Ничего, куплю в аптеке по дороге. Хотя он и у меня дома еще вроде остался. Еще со времен портовых побоищ.

Расплатился, забрал пакеты и вышел на Садовую. Фонари уже зажгли. До десяти оставалось четыре часа. Извозчик довез меня до Суворовского за пятнадцать минут.

Дома я разложил покупки на кровати. Костюм, туфли, бинты. Пластырь я купил в аптеке на углу, два мотка. Все на месте.

Переоделся. Костюм сидел хорошо, рубашка не тянула в плечах, штаны не сползали. Туфли, когда я зашнуровал их потуже, сели как влитые.

Размялся. Медленно, без рывков. Покрутил шеей, плечами, разработал запястья. Потом минут десять работал в воздух: джебы, прямые, двойки, тройки, уклоны, нырки.

Переоделся обратно в обычную одежду. Сложил костюм и туфли в холщовый мешок вместе с бинтами и пластырем.

На кухне Аграфена гремела посудой. Я сел за стол. Немного надо поесть. Кусок хлеба с маслом, стакан чаю, яйцо вкрутую. Графиня поставила передо мной тарелку с гречневой кашей. Я замотал головой и отодвинул ее.

— Что ж вы не едите? — спросила Аграфена, глядя на нетронутую кашу. — Целый день на ногах, а тут…

— Аппетита нет, Аграфена Тихоновна.

— Может, нездоровится?

— Все в порядке.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Вы, Вадим Александрович, вечно «в порядке». Хоть бы раз по-человечески ответили.

— По-человечески: всё хорошо, Аграфена Тихоновна. Устал на работе.

Она покачала головой, но расспрашивать не стала.

В половину девятого я надел пальто, собрал вещи и вышел на лестницу. Николай выглянул из своей двери.

— Куда на ночь глядя?

— Дела.

Николай хмыкнул. Он привык к моим «делам» и давно перестал задавать уточняющие вопросы. Помахал рукой и закрыл дверь.

Извозчик попался сразу, на углу Суворовского и Кирочной. Я назвал адрес.

— Цирк Чинизелли. К набережной Фонтанки.

Извозчик кивнул и тронул. Пролетка покатила по мокрой мостовой. Фонари плыли мимо, размазанные сырым октябрьским туманом.

К набережной Фонтанки у Симеоновского моста мы подъехали без десяти девять. Набережная была пуста. Октябрьская темнота легла плотно, почти по-зимнему, и каменное здание цирка с его нарядным фасадом и статуями выглядело в этих сумерках мрачной, нежилой громадиной. Газовые фонари на набережной горели тускло, и их желтый свет отражался в черной воде канала дрожащими столбиками.

Веденский стоял у входа. Я разглядел его уже с пролетки: темная фигура в расстегнутом пальто, без шляпы, руки в карманах. Вид у него был такой, будто он час простоял под дождем, хотя дождя не было.

— Борис Михайлович.

— Дмитриев. Я… Приехал раньше. Не мог сидеть дома.

Лицо — крайне удрученное. Потухшие глаза, опущенные углы рта, сутулые плечи. Человек на похоронах самого себя.