Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим

— Точность не каприз, — сказал Чен, не оборачиваясь.

— Я знаю, — сказала Эмили. И улыбнулась, коротко, одним уголком рта, адресуя улыбку не мне, а человеку в белом халате у спектрофотометра.

Я положил портфель на свободный край стола, открыл и достал шесть конвертов из студии Рейна. Разложил в ряд, слева направо, по номерам.

Потом спустился в хранилище на первый этаж, забрал два деревянных ящика с полотнами Коула и принес в лабораторию. Открыл, аккуратно вынул холсты, поставил на стол.

Чен подошел ближе. Посмотрел на конверты, потом на холсты.

— Объясни, что это такое.

— Дело о подделке картин. Художник Виктор Рейн, Нью-Йорк, мертв три недели, официально самоубийство. Бостонский коллекционер купил у галериста два полотна за девятнадцать тысяч. Оценщик говорит, что это подделки. Эти шесть конвертов это образцы из студии Рейна, его подлинные работы, краска, грунтовка, льняное масло. Два холста на полу полотна из Бостона, те самые, предположительно фальшивые. Мне нужно сравнение, состав пигментов, тип грунтовки, масло в связующем. Все, что можешь достать из-под красочного слоя.

Чен присел перед одним из холстов Коула. Осмотрел поверхность, не как зритель, а как химик, разглядывающий материал.

Провел пальцем в перчатке по краю подрамника, где краска тоньше. Наклонился, понюхал близко, в полудюйме от холста, и выпрямился.

— Масло другое, — сказал он. — Даже на запах. Рейновские образцы пахнут льняным маслом холодного отжима, с характерной ореховой нотой. Это горячий отжим, промышленный. — Помолчал. — Но запах не доказательство. Для прокурора нужен полный спектр.

Он перенес конверты к рабочему столу, надел очки, включил настольную лампу, яркую, хирургическую, на гибкой ноге, и начал работать.

Скальпель номер одиннадцать, тот самый, лезвие тонкое, как бритва, заточенное до хирургической остроты.

Первый конверт «Образец 1. Подлинник Рейна, 'V. Rein 72». Чен вскрыл конверт, извлек пинцетом полоску краски с грунтовкой, положил на предметное стекло.

Навел стереомикроскоп «Бауш энд Ломб» с семикратным увеличением, потом с двенадцатикратным. Посмотрел. Сделал пометку в лабораторном журнале.

Потом скальпелем, под окулярами микроскопа, разделил образец на две части, верхний слой, красочный, и нижний, грунтовку. Каждую часть перенес на отдельное предметное стекло, промаркировал. Одну на спектрофотометр, другую на хроматограф.

Эмили подготовила инфракрасный спектрофотометр, включила питание, проверила калибровку по эталонному образцу, установила диапазон сканирования. Действовала без указаний, по памяти, за три месяца в лаборатории выучила процедуру так же твердо, как Чен.

Он скользнул по ней коротким, одобрительным взглядом и вернулся к микроскопу. Эмили перехватила этот взгляд и ничего не сказала, только чуть выпрямила спину.

Так работают люди, нашедшие общий ритм, молча, без команд, каждый знает, что делает другой, и доверяет.

— Восемь образцов, — сказал Чен, не отрываясь от окуляров. — Шесть подлинников, два предположительных подделки. Инфракрасная спектроскопия на грунтовку и связующее, газовая хроматография на масло, стереомикроскопия на пигменты. — Помолчал. — Результаты будут завтра утром. Если Эмили останется помочь, может, к вечеру.

Эмили посмотрела на Чена.

— Останусь.

Не спросила, не предложила, а сказала, как само собой разумеющееся. Чен кивнул, как будто другого ответа не ожидалось.

Я застегнул портфель.

— Спасибо. Звоните, когда будет готово. Ты знаешь мой домашний номер.

Вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре царила тишина подвала, только гудели лампы. За дверью «В-12» слышались тихие голоса, стук пинцета о предметное стекло, щелчок переключателя спектрофотометра.

А пока мне надо домой. Горячий душ, банка супа «Кэмпбеллс» из холодильника, звонок Николь. Выходной. Если выходные бывают у агентов ФБР, работающих над делом мертвого художника.

Глава 23

Краски

Звонок раздался в половине восьмого вечера, когда я сидел на кухне с банкой томатного супа «Кэмпбеллс», разогретого на плите, и куском белого хлеба «Уандер Бред».

Николь позвонила десять минут назад, у нас состоялся короткий разговор, всего три фразы: «Как дело?» — «Жду результатов от лаборатории.» — «Позвони, когда получишь.»

Щелчок. Конец звонка. Николь Фарр экономила слова, как патроны, каждое на счету, ни одного впустую.

Телефон на стене кухни черный, дисковый, «Уэстерн Электрик», трубка тяжелая, как кирпич. Я снял после первого звонка.

— Итан. — Голос у Чена ровный, без спешки, но с той особой нотой, какая появляется, когда результат получился чище, чем он ожидал. — Приезжай. Готово.

— Буду через двадцать минут.

Оставил суп недоеденным, натянул куртку и вышел.

«Фэрлэйн» завелся с третьего раза, все-таки октябрь, сырость и аккумулятор слабеет. Пятнадцать минут езды по пустым субботним улицам, мимо Дюпон-серкл с фонтаном, Фаррагут-сквер с памятником адмиралу и темного здания Белого дома за оградой.

Знакомый маршрут: Пенсильвания-авеню, служебный вход, удостоверение и лестница вниз. Пожарная дверь, бетонные ступени, зеленая краска на стенах, плафоны в решетках. Запах химии, нарастающий с каждым пролетом. Дверь «В-12».

Постучал. Вошел.

Чен и Эмили сидели рядом за рабочим столом. На столе порядок, все разложено с военной точностью.

Восемь предметных стекол в пронумерованном лотке, шесть пустых конвертов в стопке, два холста Коула у стены на полу, лабораторный журнал раскрыт на чистой странице, и две ленты самописца, развернутые на длину стола, прижатые по краям стеклянными бутылочками с реактивами.

Чен встал, когда я вошел. Эмили осталась сидеть, блокнот на коленях, карандаш в руке. На щеке у нее виднелся смазанный след чернил от маркера, засохший и забытый.

Рабочий след, какой остается, когда протираешь лицо тыльной стороной ладони, не замечая, что на пальцах маркер. Чен, вероятно, заметил, но ничего не сказал.

— Садись, — сказал Чен.

Я придвинул лабораторный табурет, сел напротив. Чен взял первую ленту, развернул передо мной. Миллиметровая бумага, тонкое перо самописца прочертило спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый соответствует определенной химической связи в составе вещества.

— Первая лента это грунтовка, — сказал Чен. — Шесть образцов из студии Рейна, подлинные работы, разные годы, от шестьдесят девятого до семьдесят второго. Все шесть дают идентичный профиль. — Он провел кончиком карандаша по кривой, указывая на характерные пики. — Вот здесь, в области девятисот — тысячи обратных сантиметров, пик поглощения оксида цинка. Цинковые белила. Классический пигмент, используется с девятнадцатого века, дороже титановых, но дает теплый прозрачный тон, идеальный для грунтовки под масляную живопись. — Палец сместился правее. — А здесь, в области тысячи семисот пятидесяти, сложноэфирная связь, характерная для льняного масла холодного отжима. Нерафинированного. Холодный отжим сохраняет натуральные смолы, дает маслу густоту и запах, тот самый ореховый, чуть горьковатый. Между прочим, я недавно читал книгу про торговцев в древнем Вавилоне, тогда кунжутное масло было очень ходовым товаром, поставки для храмов золотое дно.

Он задумался, хмыкнул, переложил ленту и взял вторую.

— Теперь два образца с полотен Коула. Те самые, за девятнадцать тысяч.

Кривая на второй ленте шла по-другому. Не кардинально, общий рисунок похож, пики расположены в тех же диапазонах, но высота, ширина и форма нескольких ключевых пиков отличались. Для неспециалиста разница едва заметна. Для Чена как разница между «ре» и «ми» для скрипача.

— Грунтовка на титановых белилах, — сказал Чен, указывая карандашом. — Вот пик диоксида титана, в области четырехсот — пятисот. Титановые белила вошли в массовое производство после войны, дешевле цинковых раза в три, укрывистость лучше, но тон холоднее и плотнее. Промышленный стандарт для готовых грунтованных холстов, тех, что продаются в магазинах для художников, «Фредрикс» или «Утрехт», по два-три доллара за ярд.