— Искать саквояж в Фонтанке — это даже не иголку в стогу сена искать, а песчинку… Водолазную службу следовало подключать.
— Рисковал, конечно, — пожал я плечами. — Про водолазную службу я тогда и не знал, но подавать запрос посчитал преждевременным. Тем более, очень удачно все сложилось. Отыскались люди, готовые поработать. Если бы поиски вели один или два человека, а пусть и пять — точно бы ничего не нашли. Сработал закон больших чисел. Тридцать человек выступили в роли водолазов, прочесали Фонтанку в районе Аничкова моста, и отыскали. И мне очень помог участковый пристав господин Сакс, который сумел назначить добровольцев из местного населения, выставить оцепление.
— Сакс? — едва ли не подскочил прокурор в кресле. — Но Сакс же…
Определенно, господин окружной прокурор хотел мне что-то сказать. Не исключено, что он и сам обратил внимание на то, что в деле очень много «вертелось» вокруг показаний самого пристава, на нестыковки. Только, когда возникла очень удобная версия, на все остальное можно закрыть глаза.
— Да, господин Сакс уже дал мне собственноручно написанное признание в том, что он желал бы увидеть Мироновича в тюрьме, или на каторге. Что он заставил свидетелей дать показания против Мироновича, что клок волос, обнаруженный в кулачке девочки, он просто выбросил.
— А зачем ему это?
— Очень грустная и романтическая история, — пояснил я. — Много лет назад Миронович и Сакс вместе служили в полиции. Но Миронович был участковым надзирателем, а Сакс лишь помощником околоточного — совсем мальчишка. Молодой Сакс влюбился в юную Эдит Циглер, даже собирался на ней жениться, а Миронович, известный ловелас, увел женщину у него из-под носа. Эдит забеременела, тогда Миронович ее бросил. Сакс все равно был готов жениться, признать ребенка своим, но женщина умерла, не родившийся ребенок тоже. Что там произошло — сейчас сказать сложно, но Сакс посчитал, что Миронович виноват в смерти Эдит, желал отомстить. Кое-что ему удалось — именно он раскрыл дело о взятках, которые брал участковый надзиратель, поспособствовал его увольнению. Но Людвиг Людвигович мечтал увидеть соперника на скамье подсудимых. А тут — такой подарок! Причем, Сакс был искренне уверен, что Миронович и на самом деле убил девочку. А то, что он сам фальсифицирует материалы — так он просто помогает восторжествовать добру. Миронович должен быть наказан и за смерть Эдит с ребенком, и за смерть Сарры.
— Да-а… — протянул прокурор. — Роман бы о том написать, как у мсье Дюма.
— Не то слово, — подхватил я. — Я взял показания с Мироновича, и тот подтвердил, что Сакс и на самом деле его ненавидел. Правда, ростовщик отрицает, что Эдит Циглер была беременна. Он понимал, что Сакс играет против него, но промолчал.
— Естественно. Если бы он выступил на процессе, что у участкового пристава имеются личные мотивы для ненависти, это сыграло бы против него. Присяжные бы получили лишнее подтверждение тому, что Миронович негодяй. Поверили бы, что одна женщина уже погибла из-за мерзавца. Да и я, как обвинитель выдвинул бы предположение, что Эдит Циглер умерла не случайно, что Миронович мог убить свою бывшую любовницу. Доказательств нет, но лишний штрих к портрету преступника. Лучше промолчать.
— С другой стороны — Миронович мог рассказать об этом Карабчевскому, а тот посоветовал молчать, — предположил я. — Николай Платонович очень умный человек, опытный адвокат.
— Ладно, о Мироновиче мы подумаем позже, а что с саквояжем?
— Саквояж найден, а вода, пусть и повредила его, но опознание я провел. Саквояж опознал Безак, узнала квартирная хозяйка сожителей. В саквояже лежало портмоне девочки — изрядно попорчено, но отец покойной, Илья Беккер, его узнал. И, в саквояже лежала полуфунтовая круглая гиря. Сожитель Екатерины Семеновой сказал, что гиря похожа, но не уверен — а за полтора года она заржавела.
— Теперь это неважно, — отмахнулся прокурор. — Саквояж Семеновой, очевидно, что и гиря принадлежала ей. — Потом с беспокойством спросил: — Вы проводили обследование саквояжа в присутствии свидетелей?
— Так точно. Рапорт о находке составлен участковым приставом Саксом, мной составлен Акт обследования, свидетели все подписали. Содержимое саквояжа вписано в акт. Протокол приобщения вещественных доказательств к делу составлен.
— Значит, все, что вам осталось — провести эксгумацию трупа, задать вопросы экспертам?
— Совершенно верно. Не знаю — как быстро градоначальник даст отдаст приказ медикам, но, думаю, не замедлит.
— Так…— призадумался прокурор. — А как нам быть с показаниями Безака о том, что Семенова видела, как Миронович убивает Сарру, и он дал ей золотые побрякушки за молчание?
— Безака на месте преступления не было, поэтому, он не свидетель. А свои показания дал из страха, что его осудят за соучастие или недоносительство об убийстве. Он знал от сожительницы, что та убила девочку, совершила кражу и промолчал — это один срок. Другое дело, что он узнал, что женщина что-то видела. Он мог и пожалеть свою сожительницу.
— Тогда я немедленно подписываю ваши бумаги, — сказал прокурор, взяв ручку. Расписываясь в положенных местах, сказал: — Сейчас же прикажу отправить на Шпалерную постановление об освобождении Мироновича, а второе, в канцелярию градоначальника.
Оставив начальственные росчерки, прокурор Санкт-Петербургского окружного суда позвонил в колокольчик. Однако, никто не вошел.
— Вот ведь, я и забыл, что рабочий день закончен, и все разбежались, — с досадой сказал Дыновский.
Канцеляристы ушли, несмотря на то, что начальник еще на месте? Забавно.
— Завтра с утра отправим, — пообещал прокурор. — Еще скажите, как вам удалось разговорить Мироновича, получить признание Сакса?
— С Мироновичем — очень просто. Сказал, что в отношении Сакса я открываю уголовное дело, что меня интересует Эдит Циглер. Мне все известно, лучше не запираться. Еще высказал предположение, что его освободят. Точные сроки не указал — это не мне решать, но обнадежил. От радости он все рассказал. Тем более, что теперь-то можно и рассказать — смерть Эдит Циглер не будет фигурировать на процессе. А на Сакса я попросту надавил — сообщил, что у меня имеются основания для того, чтобы отдать его под суд за фальсификацию и злоупотребление властью, но, если он мне поможет, так и я ему помогу. Чистосердечное признание, явка с повинной — смягчающее обстоятельство.
— А ведь судебной перспективы у дела по обвинению Сакса нет, — хмыкнул прокурор. — Если вы откроете дело, разумеется, я его подпишу, передадим в суд, но присяжные, скорее всего, решат, что он заслуживает снисхождения. А с хорошим адвокатом, так его вообще оправдают. Миронович, пусть он и не убийца, все равно — развратник и негодяй. А Сакс, благородный рыцарь, пытался с ним бороться, пусть и не правовым методом. Еще и героя из него сотворят.
— Я тоже так считаю, — кивнул я. — Тем более — Сакс сделал признание во время ведения дела, он приложил огромные усилия к установлению истины. Поэтому, я бы предложил дело не открывать, а передать материалы в канцелярию градоначальника, а то и в министерство. Решит полицейское начальства, что Сакса следует уволить — пусть увольняют. Вернут нам материалы — откроем дело, отдадим под суд.
— Вы сами-то как считаете — вернут? — усмехнулся Дыновский.
— Разумеется, нет, — покачал я головой. — Ни градоначальник, ни министр не захотят, чтобы участковый пристав предстал перед судом. Даже если его не осудят — а его не осудят, все равно, это статьи в газетах, лишнее внимание к полиции. Кому это надо?
В принципе, теперь я могу проконсультироваться с отцом. Но не сомневаюсь, что он мне скажет тоже самое. А я товарищу министра и дело могу передать. Официально.
— Иван Александрович, позвольте мне пожать вашу руку, — встал со своего места прокурор. — Еще бы хотел принести вам свои извинения.
Пожимая руку, я с удивлением спросил:
— А за что извинения?
— Во-первых за то, что я посчитал вас сынком своего отца, которого пристроили на теплое место.
