Грибник или партизан поневоле (СИ) - Берг Александр Анатольевич

Офицер сделал паузу, с трудом сглатывая слюну:

— Русские поставлили это на конвейер. Это не отдельный фанатик. «Гридень» — это теперь система. Они создали методику, обучили сотни людей и выбросили их в наш тыл. У них теперь десятки таких отрядов, господин фельдмаршал. И каждый из них действует с той же дьявольской эффективностью, что и житомирская группа.

Клюге подошел к окну. Он смотрел на заснеженный Смоленск, но в его воображении вставала жуткая картина. Великая армия, покорившая Европу, застряла в снегах, а за её спиной, на протяжении тысяч километров, разворачивалась огромная, невидимая сеть ликвидаторов. Любой туалет в тыловом гарнизоне, любой штабной блиндаж, любой поезд с топливом перестали быть безопасными. Вся тыловая зона Вермахта превратилась в единую «житомирскую черную дыру».

— Мы воюем не с партизанами, — тихо, сам себе произнес Клюге. — Мы воюем с призраками, у которых есть четкий план. Передайте в Берлин… Наш тыл прекратил существование.

Берлин. Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

В кабинете рейхсфюрера СС было темно, несмотря на день. Гиммлер стоял у огромного стола, на котором ровными стопками лежали донесения из штабов групп армий «Центр» и «Север». Напротив него замер Вальтер Шелленберг. На лице начальника внешней разведки не было и следа привычной светской утонченности — только серая усталость и сдерживаемый страх.

— Значит, Клюге утверждает, что это снова «Гридень»? — тихо, с ледяной опасностью в голосе спросил Гиммлер, протирая очки. — Он хочет сказать, что один русский диверсант одновременно выжигает танки под Вязьмой, режет тылы под Клином и заставляет молчать наши дивизии под Смоленском?

— Нет, рейхсфюрер, — Шелленберг качнул головой. — Аналитики РСХА провели сопоставление почерка и времени нанесения ударов. Это физически невозможно для одного отряда. Мы имеем дело с массовым применением новой тактики.

Шелленберг сделал шаг к столу и открыл верхнюю папку:

— В Житомире этот «Гридень» не просто воевал. Он создал и обкатал методику. А пока мы искали его по болотам, они под Москвой сформировали сеть. По нашим оценкам, в нашем тылу сейчас действует не меньше пятнадцати профессиональных отрядов, обученных по его стандартам. Они не трогают мирное население, не ведут хаотичных обстрелов. Они работают как хирурги: бить только по технике, по складам ГСМ, по узлам связи и командным пунктам. И делают это с идеальной, пугающей слаженностью.

Гиммлер медленно опустил очки на стол. В его уме, привыкшем к четким схемам и учетам, разверзалась бездна.

— А как же наши карательные акции? — хрипло спросил рейхсфюрер. — Почему СС не пресечет это?

Шелленберг сглотнул:

— Как только где-то появляется карательный отряд СС, туда незамедлительно выходят «призраки». К армейцам они относятся подчеркнуто «нейтрально» — просто ликвидируют как боевую силу. Но если отряд запятнан акциями против гражданских… Их не просто уничтожают, рейхсфюрер. С эсэсовцев снимают кожу, а командиров сажают на колья. Прямо на въездах в деревни. Армия видит это. В вермахте началась паника. Солдаты отказываются выходить в лесные массивы вместе с частями СС, считая нас «магнитом для смерти».

Гиммлер сжал кулаки так, что побелели костяшки. Мюллер пропал без вести, его ведомство разгромлено изнутри, а теперь вся логистика на Восточном фронте трещит по швам.

— Они скопировали его… — прошептал Гиммлер. — Русские растиражировали Гридня.

— Именно так, — честно ответил Шелленберг. — И если они перебросят эти отряды под Ленинград или на Юг, наша армия останется без патронов и топлива к весне. Мы воюем уже не с партизанами, рейхсфюрер. Мы воюем с конвейером профессиональных диверсантов, который обучен выжигать наш тыл дотла. И самое страшное, мы не знаем. Сколько ещё этих дьяволов подготовят и отправят в наши тылы русские.

Сводки за первые недели января 1942 года, поступавшие в Ставку и на Лубянку, подтверждали: подмосковный опыт сработал. Оставшиеся пять отрядов продолжали сковывать группу армий «Центр», а десять переброшенных отрядов (полторы тысячи бойцов) уже вклинились в заснеженные болота и леса под Ленинградом.

Командиры групп распределили задачи без суеты. Первой фазой стала тихая и точечная нейтрализация осадной артиллерии. За одну ночь тридцать осадных батарей Вермахта превратились в груды бесполезного железа, а Ленинград вздохнул свободно — артобстрелы прекратились.

Вслед за этим, выждав двое суток для тщательной разведки и не дав немцам перегруппироваться, отряды нанесли второй — синхронный — удар по авиационной инфраструктуре 18-й армии. Немецкая авиация под Ленинградом потеряла не просто десятки машин — она потеряла весь квалифицированный летный и технический состав, который невозможно было восстановить за пару месяцев.

К середине января 1942 года немецкая 18-я армия осталась под Ленинградом без осадного калибра, без авиационной поддержки и в состоянии глубокой паранойи. Любое перемещение колонн по тыловым дорогам превратилось для них в смертельную лотерею. Колонны тылового обеспечения безжалостно уничтожались, а посланные на поиск и уничтожения диверсантов отряды бесследно исчезали в заснеженных русских лесах. И именно в этот момент, когда тыл врага был окончательно обескровлен и ослеплен, командующие Ленинградским и Волховским фронтами получили долгожданную директиву Ставки: «Приступить к общему наступлению по прорыву блокады».

Директива Ставки от 18 января 1942 года застала штабы Ленинградского и Волховского фронтов в состоянии полной боевой готовности. Но в отличие от реальной истории, где советским войскам приходилось пробивать лбом зарытую в землю, прикрытую массированным огнем тяжелой артиллерии и непрерывными налетами Люфтваффе эшелонированную оборону 18-й армии, сейчас ситуация изменилась кардинально. Немецкий фронт под Синявино и Мгой напоминал слепого циклопа. Тяжелые осадные батареи, до этого ровнявшие с землей кварталы Ленинграда, молчали с заваренными термитом замками. Аэродромы в Сиверской, Гатчине и Тосно превратились в пепелища, погребшие под собой сотни пилотов и техников. Но главное — немецкий тыл захлебывался в паранойе.

За три часа до начала нашей артиллерийской подготовки десять отрядов «леших» — полторы тысячи бойцов — одновременно нанесли удар по второму эшелону обороны немцев. Пока уцелевшие пехотные дивизии Вермахта всматривались в предрассветную поземку, ожидая атаки с переднего края, у них за спиной рушилась вся система связи и управления. В районе узловой станции Мга группа капитана Громова бесшумно ликвидировала роту охранения и подорвала ключевые стрелочные переводы. Два бронепоезда немцев, которые должны были выдвинуться к линии фронта для поддержки пехоты, застряли на тупиковых путях. Когда немецкие машинисты пытались выяснить причину остановки, из лесной полосы отработали автоматические «Маузеры» M712 с пламегасителями. Ни один немецкий офицер не успел даже добежать до командного вагона.

Одновременно с этим под Шлиссельбургом диверсанты перерезали все проводные линии связи между штабом 26-го армейского корпуса и передовыми полками. Радиостанции немцев глушились или перехватывались, а высланные на линию связисты исчезали без следа. Когда в 08:00 триста советских орудий и минометов открыли ураганный огонь по переднему краю немецкой обороны, у Кюхлера не было ни артиллерийской поддержки для контрбатарейной борьбы, ни авиации, ни связи с полками, принявшими на себя основной удар.

Штаб 18-й армии Вермахта. Гатчина, январь 1942 года.

Генерал-полковник Георг фон Кюхлер сидел за столом, обхватив голову руками. Картографический стол был завален депешами, написанными от руки — единственный способ доставки информации, который еще хоть как-то работал благодаря нарочным под усиленной охраной, но даже это было не всегда.

В кабинет вбежал офицер оперативного отдела. Его китель был расстегнут, а на лице читался откровенный ужас:

— Господин генерал-полковник! Русские пошли в общее наступление со стороны Волхова и из района Невской Дубровки! Потери первой линии колоссальные, передовые узлы обороны отрезаны.