Товарищ политрук (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Клевал носом и все глубже в сон меня клонило. Ожидание вестового и действий томило.

И в этом состоянии начало мне чудится. Словно жизнь чужая перед глазами пошла. Как в кино. Только главный герой картины вроде я, но не совсем я.

Лицо какого-то мужчины, отец видимо, женщина — мать. В груди закололо. Комната, мое место, кровать и стол, на котором часть могу занять для учебы. Учебники, класс, лица, но это все мельком, на ускоренной промотке. Потом четкий долгий кадр, Москва, Красная площадь, красные флаги, люди. Следующий кадр, завод «Серп и Молот», проходная, люди. И пошел фильм, цеха, работа. Лица парней. Друзья? Они улыбаются, смеются, мы куда-то идем. Сыпет снег. Фонарь на улице, я смотрю на него, снежинки летят, метель, красота. Неимоверная красота, но дома ждут и сердце, сердце колотится с тоской по своей комнате и живущим рядом людям.

Больно, слезы наворачиваются. Пауза, темно.

И снова свет. Ярко светит солнце. Улица. Девушка, весна, цветы вокруг. Люди. Первомай? Опять девушка, она смеется, я что-то говорю ей. Мне страшно, очень страшно, что она не разделяет моих чувств. Ведь я… Я люблю! Кадр замирает, камера крутиться вокруг, показывает нас со всех сторон.

Потом словно молния. Грохот в ушах. Злость накатывает волнами.

Выступление Молотова, потом речь Сталина. Голос Левитана. Отец уходит добровольцем. В цехах становится не так людно. Но работы все больше и больше. Десять часов, двенадцать. Надо! Многие ушли. Но на их смену приходят новые — молодежь, почти дети, девушки, женщины. Они стоят у станков. Работа кипит.

Все для фронта, все для победы!

Потом известие о боях под Смоленском. Зубы свело судорогой и снова в сердце. Но на этот раз, как ножом пырнули, да еще и ковырнули глубоко. Похоронка. Мать в слезах. Боль, а за ней злость и пустота.

Военкомат. Собранное, усталое лицо человека в форме. Я нервничаю. Боюсь, что не возьмут, что нельзя мне, слаб здоровьем. Прошу, говорю. Он смотрит на меня, вздыхает.

— Годен!

Училище.

А потом! Ничего себе! Парад! Идет снег, коробка моих сослуживцев из училища гордо выбивает шаг по брусчатке Красной площади. Полет эмоций! Невероятное воодушевление! Словно! Словно первый поцелуй! Да! Я был там! На том самом параде седьмого ноября. Гордость переполняет душу настолько, что кажется сердце замирает. Тяжело вдохнуть.

Картинка резко меняется, размывается.

Копоть, грязь, кровь, дым, Черное на белом и белое на черном. Обильно политое алым.

Грохочут разрывы и выстрелы. Пригибаясь, я мчусь куда-то. Вскидываю мосинку, бью. Удар в плечо прикладом, отдача. Рывок. Взрыв, грязь, снег, жженый порох бьет в нос. Не чувствую ничего,только белый снег, огонь, дым, кровь и немцы. Враги! Убить! Всех! За отца! За Родину! За Сталина!

Выстрел, второй, третий. Рука передергивает затвор, вгоняет патрон за патроном в ствол для стрельбы. Перезарядка. Бах! Падает один. Бах! Заваливается второй. Бах! Мимо. Зараза!

Кто-то кричит. Разрыв гранаты рядом. Я уже ничего не слышу. Еще патрон, еще выстрел.

Вперед! В рукопашную!

И тут удар. Меня разворачивает. Боль прошивает левый бок. Падаю на снег. Ползу. Кричу, или пытаюсь кричать. Медсестра. Ее лицо надо мной. Тащит меня куда-то. Вокруг горит все, кроме снега. Стелется дым, вонючий, едкий.

— Живи. Живи, пожалуйста. — Она плачет. Целует меня. Тянет. — Давай! Давай милый! Живи!

Мир тускнеет.

Новый кадр — лазарет. Койка, тумбочка, тусклый приглушенный свет.

Потом картинки меняются быстро — восстановление, класс, обучение, ускоренные курсы. Опять голос Левитана, каждый день из раза в раз. Злость, ярость, желание защищать, сражаться, идти вперед. Я слушаю его, скулы сводит. Этот голос пронизывает, пробуждает внутри что-то древнее. Это моя земля. Это моя Родина. Мы вас не звали.

Песня! Громкоговоритель гудит «Вставай, страна огромная».

Цветет сирень, и я выхожу на крыльцо какого-то административного здания, училища. Довольный и собранный. Теперь… Теперь я политрук! Я готов! Я отдам долг Родине до конца.

Все меркнет, картина меняется. Машина, мы едем и я узнаю эти воспоминания.

— Политрук! Да ты что! Политрук! — Меня тряхнуло сильно и судя по громкому голосу комбата, уже не в первый раз.

— А, да, товарищ… — В легких не хватило воздуха, я судорожно втянул его, выдохнул. Еще и еще. Что со мной?

— Ух, я уж думал ты умер. — Вздохнул он. — Я тебя зову, трясу, а ты… Холодный весь какой-то. Ничего себе тебя…

И правда, я весь в холодном поту. Руки трясутся, в глазах двоится. Черт, этот сон, слишком глубоко он проник в меня. Тот парень, место которого я занял, показал мне все. Всю свою жизнь, поделился напоследок. Я был уверен, это все, его больше нет. Он ушел. Окончательно, оставив мне воспоминания и доверив важную задачу, служить Родине. Служить так, как он когда-то в детстве мечтал. Всей душой и всем сердцем.

— Задремал. — Просипел я. — Разрешите.

Комбат отпустил меня, перестал трясти. Я поднялся и на плохо слушающихся ногах вышел из штаба. Вдох, выдох. Вновь костяшка уткнулась под нос.

Приходи в себя, Вадим Иванович. Нас ждет дело. Очень важное дело.

Вдох-выдох. Еще и еще.

Повернулся к постовому, он смотрел на меня с испугом. Как на живой труп.

— Вода. Есть? — Процедил я.

Он не думая протянул мне флягу. Отказать просто не смог.

Я хлебнул раз, второй, аккуратно, не пролив ни капли, выпил все.

— Уф.

На удивление это помогло. Как-то в организме теперь все встало на свои места. Зрение вернулось, перестало двоиться. Ноги, руки. Сжал, разжал, вроде бы работает на отлично. И самое главное, спать расхотелось.

— Товарищ политрук. — Комбат вышел вслед за мной. — А, все нормально. Вижу.

— Извините, товарищ капитан, что-то задремал и… Угорел может. — Пожал плечами.

С каждым мгновением я чувствовал себя все лучше. Словно не было легкой контузии вечером и всей этой беготни вкупе с бессонной ночью.

— Готов выполнить приказ.

— Да, я как раз об этом. Вестовой прибыл, пакеты у меня. — Он смотрел на меня с некоторой грустью. — Эх, черт. Ладно. — Махнул рукой. — Он на мотоцикле приехал. У него приказ, машину тебе передать, а самому верхом. Назад в штаб, так что. — Комбат улыбнулся. — Видимо ты своих всех заберешь. Всю группу.

Это была отличная новость.

— А что Потапчик?

Лицо комбата посуровело.

— Худо ему. Санитаров позвал. Они его в тыл, тут недалеко. А там уже машина есть. Его и часть местных, что твои привели, довезут до медсанбата нашего.

Я вздохнул.

— Да вот, как бывает. — Покачал головой комбат. — Рана — то ерундовая, а как вышло.

— Я же ему часы…

— Он сказал, пользуйся. — Улыбнулся Петр Федотович. — Сказал, ему они в тылу не так нужны, как тебе. Ну и еще сказал. — Глаза его уставились прямо на меня. — Сказал, чтобы ты зла не держал. Работа такая, людей понимать, расспрашивать и в душу лезть.

Ох и товарищ комиссар.

— Понимаю. — Кивнул я. — Жаль, спасибо сказать не смогу.

— Может свидитесь.

— Разрешите идти?

— Давай, собирай своих, а то фрицы сейчас полезут. Время, время.

Я кивнул, метнулся к избе, где отдыхали мои бойцы, поднял их всех, кратко, пока собирались, пояснил задачу. Они были довольны что идут со мной. Как-то так сложилось, что за несколько часов нашего с ними знакомства, все они прониклись ко мне уважением.

По путям сообщения мы двинулись к штабу, и тут началось.

С того берега грохнуло раз, второй, третий, пятый.

Глава 24

Пригибаясь к земле, я и мои красноармейцы добежали до штаба батальона. Благо было рукой подать. Да и не по открытой местности, а по путям сообщения, все же спокойней. Фрицы били пока что по первой линии у самой реки, прощупывали. Пока вроде бы только минометами, без артподготовки.

Уверен, скоро двинутся их передовые части, разведка боем, потом ударит артиллерия, а потом… Ох и тяжело будет сегодня здесь. Жестко.