Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.

— Марсель Розенберг, — представился он и пожал каждому руку. — Полпред СССР. Добро пожаловать!

Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром — «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, — и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.

— Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы — это местная троцкистская партия — строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.

— От кого?

— Пока не знаю. Здесь многие называют себя стихией. Только уж больно хорошо эта стихия снабжена.

Отвернувшись к окну, я стал смотреть, как Мадрид живетвечерней жизнью. У лотков чем-то торговали, в кафе горел приглушённый свет, старик выгуливал собаку. И тут же, поперёк всего этого, зияла воронка — свежая, с рваными краями, обложенная битым кирпичом. Шофёр молча взял левее, объезжая её по тротуару, привычно, как объезжают лужу.

Тут же в памяти всплыли другие картины. Донбасс, весна двадцать второго. Такая же воронка на такой же мирной улице, женщина с сумкой, обходящая её по краю, потому что в магазин всё равно надо, дети всё равно хотят есть, и жизнь не спрашивает разрешения продолжаться рядом со смертью. Такие же блокпосты на дорогах, такие же сцены мирной жизни, перемешанные со следами войны.

Я думал, что оставил это там, в прошлой жизни. Оказалось, нет: вожу с собой.

— Привыкнете, — сказал Розенберг, перехватив мой взгляд. — Здесь все привыкают.

— Ничего-ничего, — очнувшись от воспоминаний, ответил я. _ Мы сейчас в посольство или в испанский штаб?

— В отель. Отдохните с дороги, а уж утром отправляйтесь в штаб. Отель для вас мы подобрали самый лучший, что есть в Мадриде. И, вот еще что: тут у нас все ходят под иностранными псевдонимами. Какой себе выберете?

Вопрос застал меня врасплох. Но, поразмыслив, решил что не стоит заморачиваться из-за такой ерунды как временное имя и выбрал, что первое пришло в голову. Как там называли Сталина во время войны? Иванов? Вот и отлично.

— Джонсон. Давайте так.

— Хорошо. Вот ваш отель. Спокойной ночи, товарищ Джонсон!

Гостиница «Палас», куда нас привезли, когда-то была рассчитана на состоятельного путешественника. В холле ещё стояли мягкие кресла, висели зеркала в золочёных рамах, ковровая дорожка всходила по широкой лестнице. Только окна заклеили бумажными крестами, за стойкой портье лежала винтовка, а у пальмы в кадке громоздились ящики с радиодеталями. Постояльцев в прежнем смысле здесь не осталось — гостиница была набита военными со всех концов света.

Устав с дороги, я. не раздеваясь, завалился спать. Утром первым делом отправился в посольство. Впрочем, у Розенберга я задержался недолго. Он разложил на столе список фамилий и коротко объяснил, кто есть кто. Генерал Миаха возглавит оборону — осторожный, беспартийный старый служака. Начальник его штаба полковник Рохо — голова, но связан по рукам и ногам нерешительным шефом. Премьер Ларго Кабальеро — левый социалист, самолюбив, упрям, спать ложится по часам; разбудить его труднее, чем сдвинуть линию фронта.

Розенберг представил мне переводчицу — Марию Фортус. Невысокая, спокойная, она прекрасно говорила по-испански и знала местные реалии.

Из посольства я сразу отправился в испанский штаб. На стенах висели старые карты. Телефоны звонили без ответа. По коридорам ходили офицеры, милиционеры и партийные представители. Войти в кабинет без доклада мог всякий, кто говорил достаточно громко и держал в руке бумагу с печатью.

Генерал Хосе Миаха принял нас настороженно. Немолодой, грузный, в круглых очках, за которыми пряталось выражение человека, привыкшего никого не подпускать близко. Кадровый военный в нём чувствовался сразу: он знал старую испанскую армию, служил в Марокко, хорошо представлял, на что способны марокканские части Франко. Но каждое слово он словно взвешивал: не свяжет ли оно его с одной политической силой против другой. Инициативы от него ждать не стоило. Он предпочитал слушать.

Висенте Рохо оказался иного склада. Быстро читал карту, отвечал по существу и сразу показал направления, с которых противник рано или поздно выйдет к городу.

— Фронт ещё далеко, — обронил Миаха.

— Пока далеко, — ответил Рохо.

На карте расходились дороги с юга и юго-запада. Узлы, мосты, окраины, высотки.

Фортус переводила очень хорошо, не прибавляя от себя ни слова, — и разговор шёл так, будто мы обходились без переводчика.

Мерецков заговорил о смешанных бригадах: из милиционных колонн надо лепить части с постоянным штабом, снабжением, резервом. Воронов потребовал свести артиллерию в систему — единый штаб, общие карты, разведка целей, связь с наблюдателями, одни таблицы стрельбы на всех.

Затем мы предложили организовать курсы командиров. Силы Республики быстро растут, прибывают иностранные добровольцы — ими должен кто-то командовать. Кандидатов надо проверять на умение читать карту, поставить задачу, распорядиться резервом, действовать при потере связи, обозначить свои войска, запросить артиллерию.

И, главное — инициативность и желание учиться.

Некоторые идеи вызвали у наших испанских коллег оторопь. Когда я заговорил о вызове по рации артиллерийского огня, у генерала Миахи округлились глаза. Ну а когда речь зашла об авиаподдержке, он окончательно решил, что русские камрадос сбрендили.

— Авиацию каждому батальону не дадут!

— И не надо. Командир должен получить право попросить поддержку. Наводить будет офицер с рацией. Прошёл дополнительный экзамен — наводи сам.

Воронов добавил:

— Допуск — только после практического зачёта. Ошибка на карте кончается пересдачей. Ошибка при настоящем ударе кончается могилой.

Миаха нахмурился.

— Вы создадите особую касту командиров. Это неприемлемо по политическим причинам!

Мы продолжали наседать:

_ Ми лицию надо преобразовывать в регулярную армию. Сейчас у вас командиром становится тот, кого громче поддержала площадь. Мы предлагаем проверить, умеет ли он вести людей в бой! А то при встрече с ветеранами Франко исход боя будет немного предсказуем!

Рохо поддержал нас — быстро, будто ждал этих слов давно.

Сошлись на малом: начнём с нескольких надёжных батальонов. Создадим при советской миссии курсы. Мы даём преподавателей, испанский штаб — людей и полигоны.

В конце разговора Рохо задержал нас у двери.

— Есть ещё одна вещь, — сказал он и вынул из папки сложенный вчетверо листок. — Сегодня нашли в двух батальонах. Вчера такие же раздавали у казарм на другой стороне города.

Бумага плотная, печать чёткая. Заголовок кричал, что советские советники собираются превратить народную армию в послушное орудие Москвы. Ниже требовали не отдавать оружие «старым генералам», не допускать единого командования и выбирать начальников только волей самих бойцов.

— Кто подписал? — спросил Мерецков.

— Комитет революционных солдат, — ответил Рохо. — Такого комитета никто не знает.

Воронов прочитал несколько строк и поморщился:

— Написано ловко. Человек понимает, куда бить.

— И печатают быстро, — добавил Рохо. — Сегодня листовка здесь. Почти такая же пришла из Барселоны. Слова те же, только подпись другая.

Я сложил листок и вернул ему.

— Выясняли, откуда бумага?

— Пытались. Типография будто бы подпольная. Разносчики каждый раз новые. Одного задержали — через час за него пришли сразу три партийных представителя.

Миаха недовольно пошевелился за столом.

— Не стоит превращать каждый клочок бумаги в заговор.