Лейтенанту по возвращении в разведотдел уже докладывать ничего не пришлось. Пожар и взрывы на нефтебазе зафиксировал на фото наш самолёт-разведчик. То, что выполнили задание удачно и без потерь, – заслуга всей группы, но всё равно Архангельского сочли везунчиком: пятый рейд по вражеским тылам – и ни одного убитого в группе. На фронте так редко бывает.
По прибытии отоспались, поели, в банно-прачечный батальон пошли. Самим помыться, обмундирование прожарить и получить чистое. На фронте из-за плохой гигиены и скученности водились вши, иной раз поражая целые подразделения.
Отдохнуть удалось целую неделю, по фронтовым меркам – вечность. А потом новое задание. Группа почти прежнего состава. Почти, потому что сапёра Фуникова заменил радист. И задание было иным: обнаружить аэродром противника, с которого осуществлялись ночные полёты бомбардировщиков, передать координаты в разведотдел и, когда будет осуществлён налёт наших самолётов, навести их ракетами. Потому груза было много. Радист нёс рацию, Илья – блок питания, ракетницу и патроны к ней, а ещё харчи. Нагружены были все, как ишаки в горах. Навскидку килограммов по тридцать пять.
Как говорил один знакомый Илье лётчик: а теперь со всем этим попытаемся взлететь. Идти с таким грузом ещё куда ни шло, а вот ползти через позиции противника – сложно. Ни прыгнуть, ни рвануть бегом. Ситуация осложнялась тем, что точное положение объекта неизвестно. Район поиска определён приблизительно: от села Покровское, если принять его за воображаемый центр, и десять километров радиусом вокруг. Разведчикам с переходом подфартило. Полковая разведка донесла, что на участке фронта заняла позиции эсэсовская часть, сменив батальон вермахта. Буквально на второй-третий день эсэсовцы отметились, совершив «хапок». Это когда немцы открывают интенсивный миномётный или артиллерийский огонь по небольшому участку нашей передовой. Конечно, наши бойцы прячутся в укрытиях. Эсэсманы подбираются к передовой траншее, не встречая сопротивления. Миномёты или пушки по сигналу прекращают огонь, немцы врываются в нашу траншею, захватывают несколько человек и делают ноги. Почти сразу миномёты врага снова открывают огонь, прикрывая отход. Эсэсманы допросили наших бойцов. Минула ночь, а утром красноармейцы увидели вкопанные на нейтралке столбы, к которым были привязаны истерзанные тела захваченных бойцов. Наши решили наказать эсэсманов, подготовили огневой налёт из БМ-13, или «катюш». Немцы за характерный звук называли их «сталинские органы». Лейтенант Архангельский о предстоящем налёте узнал, упросил каким-то образом перенести время на ночь. И совершить переход сразу же после обстрела. Рискованно. Ибо требовалось к означенному времени пройти нейтралку и залечь в сотне метров от немецкой передовой, желательно в укрытиях. Но и они не помогут, если бойцы реактивной артиллерии возьмут прицел немного ближе. Да и не только в прицеле дело. У реактивных снарядов, в отличие от ствольной артиллерии, очень велико рассеивание, нет кучности. Но переход в таком варианте выглядел соблазнительно.
Вышли на нейтралку, к условленному времени уже забились в воронку. Впереди – спирали Бруно и траншея. Внезапно раздался вой снарядов, над головой зашуршало, и на немецкой передовой одна за другой стали рваться ракеты. Не одна, не две, десятки – бушевало море огня. Осколки на излёте залетали и в воронку. Потом разрывы сдвинулись в глубину обороны противника. Разведчики приготовились к броску, а лейтенант смотрел на часы:
– Не высовываться! Рано!
И точно. Пропахав ракетами вторую линию траншей, наши «катюши» снова ударили по передовой траншее. Со стороны казалось, там никто и ничто не может уцелеть. Лейтенант скомандовал:
– Вот теперь вперёд! Радист двигается последним. Сафронов, опекай!
Радистом был парень молодой, едва за восемнадцать, ещё не брился, пушок на щеках, только после радиошколы. Из оружия у него «yаган» в кобуре на поясе и «Север» за плечами, как называлась радиостанция, пожалуй, лучшая для диверсантов. Правда, как все ламповые, изделие хрупкое и энергоёмкое. До войны радиофикация Красной армии была на низком уровне. Рации были в штабе полка, далеко не во всех батальонах. У танкистов – только на командирских машинах. Получив приказ, командирский танк его выполнял, другие танки действовали по приказу «делай, как я». Иной раз приказы отдавались флажками. В бою это опасно, а ещё обзорность у наших танков была скверной. Исправились танкостроители лишь в конце сорок третьего, когда стали ставить командирские башенки на основную башню по примеру немецких танков, на которых они были изначально. А на советских – с танка Т-34–85.
С начала войны, когда иной раз исход сражения решали маневренность и оперативность, немцы оказались на голову выше благодаря во многом радиосвязи. Рацию имел каждый танк, каждый самолёт, любое подразделение от пехотной роты или взвода в разведке. Промашку с радиосвязью в РККА осознали, разработали радиостанции, стали обучать радистов. Только попробуй быстро снабдить войска рациями и радистами, да ещё и гибель была от военных действий и радистов, и раций. И почти все радисты в войсках – молодые парни и девушки. Илья постарше Кузняка, радиста, на семь лет, а чувствовал себя рядом с ним почти стариком, семь лет разницы – целая пропасть, особенно если два года воевал. На войне год за три идёт.
Командир к немецким позициям первым бежит, за ним Лощилин, потом Илья, и замыкает группу Кузняк. На земле воронка на воронке, некоторые ещё дымом курятся, едким тротиловым запахом исходят. Расщеплённые брёвна от блиндажей, разбитые осколками винтовки, масса убитых и ни одного раненого. Результаты работы «катюш» ошеломляющие. И первую, и вторую линию траншей проскочили без выстрелов, по мёртвой земле. Некоторые ракеты отклонились от траектории, улетели дальше, потому что им встретился горящий бронетранспортёр, рядом две воронки. Транспортёр стороной обошли, чтобы в круг света не попасть. И дальше быстрым шагом, а местами и бегом. Покровское, куда им надо было, на юго-востоке Орловской области, ныне занятой врагом. Прошли мимо деревни Хомутово и до утра почти до деревни Верховье, где остановились на днёвку в заросшем кустарником большом овраге. Командир Лощилина дозорным назначил, остальные спать улеглись. После полудня Лощилина Илья сменил, командир выбрался к краю оврага, в бинокль местность осмотрел. Архангельский собирался вечером дойти до реки со смешным названием Труды и идти вдоль неё до самого Покровского. Удобно, не собьёшься с направления, что ночью в незнакомой местности немудрено.
За день, что разведчики в овраге просидели, мимо проехали одна подвода и немецкий грузовик. Илья тревогу поднял, но грузовик проехал мимо. Но коли все поднялись, пообедали. И сытнее, и груза нести меньше. Консервные банки и упаковки от галет закопали в земле, вырыв ямку ножами. Разведчики после днёвок никогда за собой не оставляли вещественных следов вроде окурков, пустых банок. Знающему человеку брошенные предметы о многом могут рассказать. Одно плохо: холодно. Вроде в ватниках, тёплом белье, а неподвижность на холодной земле давала знать. Овраг спасал не только от ненужных взглядов, но и от ветра. Чахлые кустики наверху раскачивались, а в овраге даже не шелохнулись.
Для Кузняка это первый выход во вражеский тыл, волновался парень. Ему хотелось воевать, а живого немца ещё не видел и в эфир из вражеского тыла не выходил.
Теперь первым в цепочке шёл Лощилин. Периодически лейтенант командовал:
– Бегом, марш!
За ночь, по прикидкам Ильи, преодолели тридцать – тридцать пять километров. До Покровского не дошли буквально километр. Во-первых, светать начало, во-вторых, наткнулись на удобное место: полуразрушенную мельницу. Уцелели три стены и крыша. Небо грозило излиться дождём, а быть мокрым длительное время, не имея возможности обсушиться, – удовольствие ниже среднего. А ещё рация – ей для работы нужно сухое помещение, пусть и холодное. Выставив дозорного, улеглись спать. Когда Илья проснулся, командир сидел над картой.
