Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

— Массажист? — Сергей повернулся к Фридеману.

— В штате один. Товарищ Сталин, мы дом отдыха, не реабилитационный центр. Массажист работает с усталостью и общими показаниями, специализированного нет.

Кивнул.

Второй, лейтенант, молодой, с левой рукой на перевязи, попал под пулю в Финляндии.

— Плечо. Кость срастается, но рука поднимается вот досюда, — он показал: до уровня груди, не выше. — В госпитале сказали: разрабатывай. А как разрабатывать — не объяснили. Здесь тоже.

Третий, тот что на костылях, сержант, Халхин-Гол, получил осколок в колено. Ходит, но нога не гнётся до конца. Нужна механотерапия, аппарат, который сгибает и разгибает сустав постепенно, по градусу в день. Аппарата в Архангельском нет. Во всём Подмосковье два, оба в Москве, оба заняты.

Три раненых, и ни одного не долечили до конца. А когда начнётся настоящее — раненых будут сотни тысяч.

— Спасибо, товарищи, — сказал Сергей. — Выздоравливайте.

Вышел из палаты — Фридеман шёл рядом, молча, ожидая вопросов.

Заглядывал в кабинеты по дороге. В физиотерапии два аппарата, один сломан — запчасти заказаны год назад, не пришли. Массажный кабинет: один стол, одна пара рук.

— Сколько раненых сейчас? — спросил Сергей.

— Двадцать три. С Халхин-Гола четырнадцать, с финской девять, переведены из московских госпиталей на прошлой неделе. Остальные — обычный контингент, дом отдыха, комсостав на путёвках. Сто двенадцать человек.

— Двадцать три пострадавших среди ста двенадцати отдыхающих.

— Так точно. Мы приспособили левое крыло первого корпуса под них. Перегородили коридор, поставили дополнительные койки. Временное решение.

Временное. Сергей знал, как работают временные решения в этой стране: становятся постоянными. А раненых скоро станет в сто раз больше.

Они вышли во двор. Парк раскинулся перед ними — террасы, подстриженные кусты, Москва-река внизу, за деревьями.

— Покажите второй корпус, — сказал Сергей.

Второй корпус, спальный, для отдыхающих. Шестьдесят коек, заняты все. Комнаты на двоих, паркет, занавески, вид на парк. В коридоре — офицер в спортивном костюме, с газетой под мышкой. Увидел Сталина, газета выпала. Подобрал, вытянулся. Сергей прошёл мимо, кивнув.

На крыльце второго корпуса их догнал дежурный.

— Товарищ Сталин, вас к телефону. Москва, Наркомат обороны.

Фридеман показал на кабинет дежурного — первый этаж, у входа. Сергей вошёл, снял трубку. Голос Поскрёбышева:

— Товарищ Сталин. Тимошенко запрашивает уточнение: полоса наступления шестой армии — левый фланг. Граница с пятой армией по реке Стырь или по дороге Луцк — Ровно?

— По Стыри. Дорогу оставить пятой — им нужна для снабжения. Передайте Шапошникову, пусть внесёт в директиву.

— Понял, товарищ Сталин.

Трубка легла на рычаг. Фридеман ждал в коридоре, деликатно отвернувшись. Тридцать секунд — и санаторный покой треснул.

— Продолжаем, Илья Маркович.

Фридеман вёл дальше. Столовая — просторная, с высокими потолками, бывший зал приёмов. Лепнина на потолке, хрустальные люстры настоящие, не разворовали. Длинные армейские столы с белыми скатертями. Меню на стене: завтрак, обед, полдник, ужин. Каша, щи, котлета, компот.

В углу столовой пятеро в пижамах, один в инвалидной коляске. Сидели отдельно, ели молча. Через два стола от них — полковники в парадной форме, с орденами, пили чай и о чём-то негромко спорили.

— Они вместе едят? — спросил Сергей.

— Да, товарищ Сталин. Столовая общая. Раненым усиленный паёк: молоко, масло, белый хлеб. Остальным стандартный.

Посмотрел на человека в коляске — молодой, двадцать пять, может, меньше. Обе ноги в гипсе. Ел правой рукой, левая в лубке. Лицо спокойное, отвыкшее что-то выражать.

Отвернулся — на секунду мелькнула непрошеная картина: эта столовая, эти люстры, но вместо столов каталки, вместо скатертей бурые от крови простыни. Отогнал.

— Пойдёмте на воздух. — Он направился к выходу.

Вышли в парк и пошли по аллее — Фридеман на полшага сзади. Осень, тишина, птицы. Москва-река блестела внизу.

— Илья Маркович, — сказал Сергей. Фридеман вздрогнул — не ожидал обращения по имени-отчеству. — Расскажите мне, что вам нужно, чтобы поставить на ноги каждого раненого, который к вам попадает. Конкретно. Специалисты, оборудование, помещения.

Фридеман помолчал. Потёр переносицу — след от дужек, красноватый, вдавленный — и заговорил медленно, подбирая слова.

— Хирург-ортопед. Постоянный, в штате. Сейчас ближайший в Москве. Раненые с контрактурами, с неправильно сросшимися переломами — я не могу их лечить, я терапевт. Нужен специалист, который умеет работать с суставами, с мышцами, с нервами.

— Дальше.

— Механотерапия. Аппараты для разработки суставов — коленных, локтевых, плечевых. Институт протезирования выпускает, но малыми партиями, и всё уходит в московские госпитали. Мне нужно четыре аппарата минимум.

— Дальше.

— Массажисты. Три. Со специализацией по травмам конечностей. Обычный массажист не годится — ему покажи контрактуру, покрутит пальцами и отправит к хирургу.

Он загибал пальцы — крепкие, короткие, врачебные.

— Бассейн. Не для развлечения. Водная гимнастика, разгрузка суставов. В воде человек с повреждённым коленом может делать то, чего на суше не может. Есть река, но она холодная с октября по май.

Помолчал, будто решаясь.

— И протезная мастерская. Хотя бы для подгонки и ремонта. Сейчас протезы делают в Москве. Очередь четыре месяца. Четыре месяца человек без ноги сидит и ждёт.

— Это всё?

— Это минимум. Для двадцати трёх. Если будет больше…

— Будет больше, — сказал Сергей.

Фридеман посмотрел на него. Быстро, цепко.

— Насколько?

Не ответил. Насколько — он знал, но сказать не мог. Мог другое.

— Илья Маркович, напишите мне записку. Всё, что вы перечислили, — на бумагу, с цифрами, с расчётами. Сколько стоит, откуда взять, какие сроки. Записку — лично мне, через Поскрёбышева. В течение недели.

— Записку, — повторил Фридеман. Военврач не привык к тому, чтобы записки из подмосковного санатория шли напрямую в Кремль.

— И ещё. Я хочу видеть план перепрофилирования Архангельского. На случай массового поступления раненых. Где разворачиваете дополнительные палаты. Где операционная. Где эвакуационный приёмник. Полный план, от ворот до последнего флигеля.

Фридеман остановился. Посмотрел на Сергея поверх очков — цепко, прищурившись.

— Товарищ Сталин. Вы говорите о мобилизационном развёртывании. Это план на случай войны.

— Да.

— Такого плана у нас нет. Мы дом отдыха.

— Поэтому я здесь.

Они стояли на нижней террасе, у каменной балюстрады. Внизу река, за ней заливной луг, дальше лес.

— План — в течение месяца, — сказал Сергей. — Покажите мне помещения, которые можно переоборудовать.

Фридеман обернулся, посмотрел на флигель иначе — уже не как на склад. Повёл обратно — через парк, мимо статуй, мимо фонтана, который не работал с августа, мимо старого флигеля с заколоченными окнами.

— Вот, — Фридеман показал на флигель. — Бывшая лимонная оранжерея. Сейчас склад. Двести квадратных метров, потолки четыре метра, каменные стены. Если утеплить и провести отопление, получится операционный блок на четыре стола. Окна большие, верхнего света, для хирургии хорошо.

За ней конюшня — каменная, с широкими воротами и сводчатыми потолками. Лошадей давно нет, стоит автотранспорт. Три грузовика и санитарный автобус.

— Технику на улицу, под навес, — сказал Сергей. — Здесь будет приёмно-сортировочное отделение. Ворота достаточно широкие для носилок. Сколько здесь метров?

— Триста, примерно.

— Сортировка, регистрация, санобработка. Тяжёлые направо, в операционную. Средние прямо, в палаты. Лёгкие налево, в палатки на территории.

Фридеман молчал.

— Палатки, — произнёс он. — Вы сказали: палатки на территории.

— На случай массового поступления. Корпуса не вместят всех. Парк ровный, большой, грунт твёрдый. Сто палаток — ещё четыреста коек. С мая по октябрь терпимо. Зимой только корпуса.