Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Быстро подойдя к раковине, я на полную открыл оба крана. Вода, журча, хлынула в чугунную чашу.

— Что-то случилось? — шепотом произнесла Лида, почти в ужасе глядя на меня снизу вверх. В полутьме ее лицо казалось бледным, как снег.

— Все в порядке, Лидуся. Просто… новый проект. Моторы, чертежи. Голова кругом. Давай не будем об этом.

Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие сдобным теплом волосы. Из детской подала голос Галя. Войдя к ней, я подхватил дочку на руки, прижал к себе крепче обычного. Если я сегодня проиграю, если Сталин решит, что я провокатор… Их не пощадят. В лучшем случае — ссылка в казахстанские степи. В худшем… О худшем думать запрещалось.

Наскоро побрившись и приведя себя в порядок, я

Ровно в восемь ноль-ноль я снял трубку телефона в прихожей. Набрал номер приемной ЦК. Гудки были долгими, равнодушными.

— Поскребышев, — раздался в трубке сухой, как шелест пергамента, голос.

— Доброе утро, Александр Николаевич. Брежнев беспокоит. Мне крайне необходимо попасть к товарищу Сталину. Сегодня.

Пауза на том конце провода длилась вечность.

— По какому вопросу, товарищ Брежнев? — в голосе сквозило недовольство. — Товарища Сталина пока нет. Он будет в десять. Дальнейший график расписан по минутам.

— По вопросу реорганизации опытных заводов авиапрома. Я подавал докладную уже давно, но не получил никаких указаний. Александр Николаевич, если мы сегодня не получим визу, сорвем сроки по целому ряду новых проектов, в том числе — перспективного истребителя. Вопрос сугубо технический, но требует личного вмешательства. Время не ждет.

Это был риск. По сути, я жаловался на Сталина секретарю Сталина. Ход дерзкий. Но Хозяин любил, когда люди болеют за дело.

— Ждите, — буркнул Поскребышев.

Через две минуты трубка ожила снова:

— Приезжайте к одиннадцати тридцати. Но учтите — времени у вас пятнадцать минут. Не больше.

Кремль встретил меня какой-то настороженной, гулкой тишиной коридоров. Охрана на Троицких воротах проверяла документы особенно долго, въедливо, словно видела меня впервые. Или мне так казалось? Нервы были натянуты, как струны в рояле — тронь, и лопнут.

В приемной царила обычная деловая атмосфера. Стучала пишущая машинка, бесшумно сновали порученцы с папками. Александр Николаевич Поскребышев сидел за своим столом, похожий на лысого буддийского монаха, погруженного в чтение бумаг. Он поднял на меня взгляд поверх очков — колючий, оценивающий. Видимо, мои сентенции про авиапром не ввели его в заблуждение.

— Проходите, товарищ Брежнев. Только мой вам совет: будьте кратки. У Иосифа Виссарионовича настроение… сложное.

Он понизил голос, хотя в приемной никого лишнего не было:

— Авель Софронович только что вышел. Жаловался на бардак в гараже ЦИК. Расстроил Хозяина.

У меня внутри все похолодело. Енукидзе был здесь. Полчаса назад. «Крестный отец» заговора, секретарь ВЦИК, старый друг Сталина. Неужели он что-то заподозрил? Неужели сыграл на опережение? Нет, вряд ли. Для них я — мелкая сошка, технократ, возящийся с железками. Они не видят во мне угрозы. Пока.

— Спасибо, Александр Николаевич. Я быстро.

Поскребышев кивнул на массивную дубовую дверь. Я глубоко вздохнул, одернул пиджак и толкнул створку.

Кабинет показался мне огромен и пуст. С портретов на стенах строго смотрели Маркс и Ленин. За окном сияло солнце, но здесь царил полумрак. Сталин не сидел за столом. Он медленно ходил вдоль длинного стола для заседаний, набивая трубку табаком, разломав папиросу неизменной «Герцеговины Флор».

Я застыл у порога.

— Товарищ Сталин, разрешите…

Он не обернулся. Чиркнул спичкой, раскуривая трубку. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.

— Вы, товарищ Брежнев, — произнес он глухо, с сильным акцентом, — слишком много на себя берете.

Началось.

Сталин повернулся. Желтые глаза буравили меня насквозь.

— Мне звонил товарищ Маленков. Он крайне удивлен. Вы подаете докладную о реорганизации заводов через голову курирующего отдела ЦК. Вы считаете, что партийная дисциплина писана не для вас? Или вы полагаете, что в Политбюро сидят бездельники, а вы один радеете за авиацию?

Он подошел ближе. Тихий голос бил больнее крика.

— Мы, в Политбюро, цэним вашу энергию. Но самоуправства не потерпим. Если вы не умеете работать в команде, мы найдем вам другое применение. Где-нибудь на лесозаготовках, там инициатива полезна.

Я стоял, вытянувшись в струнку, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сейчас он выгонит меня. И все рухнет.

Нужно бить. Сейчас или никогда.

— Товарищ Сталин, — я заговорил твердо, глядя ему прямо в глаза. — Разрешите напомнить — я всегда писал вам напрямую. И почти каждый раз мои предложения принимались.

Сталин посмотрел на меня с изумлением.

— Ви писали мне, когда были обычным гражданином СССР. Гражданам это можно — они не знают субординации, и нэ обязаны досконально разбираться, как тут у нас все устроэно. А теперь вы — сотрудник аппарата ЦеКа. И просто обязаны знать порядок прохождэния документов!

Черт. И нашел же он время наводить бюрократию! Эх, была не была…

— Товарищ Сталин. Я нарушил субординацию намеренно. Вопрос об авиации — это лишь предлог.

Сталин замер, не донеся трубки до рта. Брови его поползли вверх.

— Прэдлог? — переспросил он опасно тихим голосом. — Вы тратите мое время на прэдлоги?

— Я не мог доверить истинную причину визита канцелярии. И не мог передать бумагу через фельдъегеря. Потому что канцелярию и секретариат ВЦИК контролирует товарищ Енукидзе.

Сталин медленно вынул трубку изо рта. Лицо его закаменело.

— Авель? — он усмехнулся, но глаза оставались холодными. — При чем тут секретарь ВЦИК? Вы что, Брежнев, пришли мне сплетни пересказывать? Авель — болтун, это верно. Любит языком молоть, бабник, сибарит. Но на кого вы замахиваетесь? Что вы сэбе позволяете? Это старый большевик.

— Это не сплетни, товарищ Сталин. Авель Софронович вел со мной антипартийные разговоры. Он прощупывал меня. Говорил, что «политика зашла в тупик», что «Коба устал», что стране нужны перемены.

— Мало ли что он болтает по пьяни, — отмахнулся Сталин, отворачиваясь к окну. Но я видел, как напряглась его спина. — Вы мнительны, товарищ Брэжнев. Занимайтесь моторами.

— Он был трезв. И в разговоре упомянул Генриха Григорьевича. Уверен, они — заодно!

Сталин не обернулся. Но я буквально почувствовал, как окаменела его спина.

— Если бы только слова, Иосиф Виссарионович, — продолжал я. — Мы с товарищем Берзиным провели технический эксперимент. В Ленинграде. Испытывали новую систему дистанционной акустической записи. Шоринофон. И записали… разговор.

Сталин медленно повернулся. Теперь в его взгляде не было раздражения. Там проснулся хищник.

— Чэй разговор?

— Инструктора Николаева. И его куратора. Из Ленинградского управления НКВД.

— И что там? — голос Сталина упал до шепота.

— Там смертный приговор, товарищ Сталин. Не только товарищу Кирову. Но и вам.

Тяжело вздохнув, я продолжил, четко выговаривая каждое слово:

— На пленке четко слышно, как сотрудник НКВД дает инструкции Николаеву. «Барьеров нет». «Охрана снята». «Это должна быть очистительная жертва». И упоминают Сергея Мироновича. Они готовят убийство Кирова, чтобы взорвать ситуацию в стране и перехватить власть. Ниточки ведут от Ягоды к Енукидзе.

Тишина. В кабинете повисла такая плотная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло огромного окна. Сталин смотрел на меня, не мигая. Его лицо посерело. Он, как никто другой, знал цену предательству. И он знал, что Ягода способен на все.

— Гдэ запись? — спросил он отрывисто.

— У товарища Берзина. Он ждет моего звонка. Пленка, стенограмма, техническое заключение.

Сталин рывком подошел к столу и с силой вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась мгновенно. На пороге возник встревоженный Поскребышев.