Отец Серафим появился из бокового придела бесшумно, словно материализовался из воздуха. Сухонький, седой, в выцветшей, но опрятной рясе. Глаза у него были водянистые, но смотрели цепко, без старческой мути. Казалось, он видит не меня, не мой новый сюртук, а всё то, что я пытался спрятать: и «Ерофеича», и нефть, и тот факт, что я вообще не отсюда.
Мы с Аней поклонились. Она — низко, истово, как подобает благочестивой девице. Я — сдержанно, стараясь изобразить почтение, но не скатиться в лакейство.
— Андрей Петрович, Анна Сергеевна, — голос у священника был тихий. — Проходите. Ждал я вас. Степан Михайлович сказывал, дело у вас большое, суетное.
Он повел нас не к алтарю, а в маленькую комнатку при трапезной. Там, на столе стоял пузатый самовар и блюдце с колотым сахаром.
— Садитесь, — кивнул он на лавки. — Разговор у нас долгий будет. О душе, о семье.
Мы сели. Аня сложила руки на коленях, опустила глаза. Я сел рядом, чувствуя себя школьником на экзамене по предмету, который прогуливал весь семестр.
Отец Серафим не торопясь налил нам чаю. Это ожидание выматывало похлеще любого аврала.
— Ну, сказывай, раб божий Андрей, — наконец произнес он, глядя на меня поверх пара. — Зачем тебе венчание? Мода нынче такая пошла, или нужда прижала? Или, может, совесть взыграла?
Вопрос был с подвохом. Скажешь «мода» — выгонит. Скажешь «нужда» — заподозрит грех, «совесть» — начнет копаться в грязном белье.
Я вспомнил совет Ани. «Без своих штучек».
— Семью хочу, отец Серафим, — сказал я просто. — Дом, чтобы не пустой был. Чтобы было ради кого жить и работать. Одному — оно ведь как волк в лесу: вроде и свободен, а выть хочется.
Священник хмыкнул, отхлебнул из блюдца.
— Волк, говоришь… Степан сказывал, ты человек деловой. Машины строишь диковинные, землю роешь. Говорят, гордыни в тебе много. Мол, сам себе хозяин, и Бог тебе не указ.
Я почувствовал, как Аня напряглась рядом. Ее носок туфельки легонько коснулся моего сапога под столом. «Осторожно».
— Гордыня — грех, батюшка, знаю. Но и уныние — грех. А если сидеть сложа руки и ждать манны небесной — так и с голоду помереть недолго. Бог дал руки, дал голову. Разве не для того, чтобы ими работать? Я ведь не для себя одного стараюсь. Люди при деле, сыты, одеты.
— Сыты… — протянул он. — Это хорошо. Тело накормить — дело благое. А душу чем кормишь? Слыхал я, в церковь ты не ходок. Некогда, говоришь?
— Некогда, — подтвердил я, глядя ему в глаза. — Завод не остановить, печь не погасить. Там люди. Если я уйду молебны служить, а котел рванет — кто ответит? Я отвечу. И перед людьми, и перед Богом. Так что моя молитва — в труде.
Отец Серафим прищурился.
— «Труд — молитва»… инаковерием попахивает, сын мой. Но, — он помолчал, разглядывая меня, — глаза у тебя честные. Не бегают. И то, что не юлишь, не притворяешься святошей — это мне нравится. Иной придет, лоб расшибет в поклонах, елеем течет, а нутро гнилое. Ты же… жесткий. Как железо твое. Но ржавчины пока не вижу.
Он перевел взгляд на Аню.
— А ты, дочь моя? Готова за таким идти? Он ведь не спросит, устала ли, не спросит, хочешь ли. Попрет вперед, как тот его железный зверь, и тебя за собой потащит. Выдержишь?
Аня подняла голову. В глазах ее уже не было притворного смирения.
— Выдержу, батюшка. Я ведь тоже не из киселя сделана. Где он попрет — там я дорогу проложу. А где застрянет — там подтолкну.
Отец Серафим смотрел на нее долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — морщинки разбежались от глаз лучиками.
— Ишь ты… «Подтолкну». Демидовская порода, видать. Крепкая. Ну что ж… Вижу, не по прихоти жениться надумали. Есть стержень.
Он достал из ящика стола толстую книгу в кожаном переплете.
— Запишу я вас. На второе сентября. Но условие мое помните? Еще две беседы. И исповедь перед венцом. Без этого — ни-ни.
— Помним, батюшка, — кивнул я. — Будем. Как штык.
— «Как штык»… Вояка, — он покачал головой, но уже без строгости. — Идите с богом. И это… Степану скажи, чтоб свечей прислал тех, новых. А то глаза к старости слабы стали, а при лучине Писание читать — мука.
Я чуть не поперхнулся. Ай да Степан! Ай да «коммерческая тайна»!
— Пришлем, отец Серафим. Самых лучших.
Мы вышли из храма, щурясь от яркого солнца.
— Пронесло, — выдохнул я. — Я уж думал, сейчас начнет катехизис гонять.
— Он умный, — сказала Аня, беря меня под руку. — Он людей видит. Ты ему понравился.
— Я? Понравился? Да он смотрел на меня, как на еретика, которого сжечь жалко, а крестить поздно.
— Нет. Он увидел, что ты настоящий. Здесь, в городе, много фальши, Андрей. Купцы, чиновники — все играют роли. А ты пришел такой… как есть. С мазутом под ногтями и правдой на языке.
— Ладно, философ ты моя. Пошли к Степану. Надо собираться. Домой хочу. К железу. Там все проще.
Глава 3
В доме Степана царила благословенная тишина. Мы ужинали поздно, при свете той самой керосиновой лампы, которую я запретил продавать, но разрешил использовать своим «в служебных целях».
Свет падал на скатерть ровным белым пятном, выхватывая крошки хлеба и уставшее лицо Степана. Он потер переносицу и с облегчением выдохнул, словно сбросил мешок с цементом.
— Ну, слава тебе Господи, — пробормотал он, глядя на пламя. — Отец Серафим — человек строгий, но отходчивый. Я уж грешным делом думал, загоняет он вас по канонам, как зайцев по полю. А тут, гляди-ка, обошлось без богословских диспутов.
— Он умнее, чем кажется, Степан, — я отломил кусок пирога. — Он не каноны проверял, а человека. Смотрел, не бегают ли у меня глазки, и не держу ли я фигу в кармане.
Аня сидела рядом, задумчиво вертя в руках чайную ложку.
— Он почувствовал, — тихо сказала она. Но принял.
— Главное, что принял дату, — усмехнулся я. — второе сентября. У нас есть месяц, чтобы перевернуть мир и не порвать штаны.
Степан встрепенулся, вспомнив о делах насущных. В его бухгалтерской душе романтика всегда уступала место отчетности.
— Кстати, Андрей Петрович. Пока вы духовные беседы вели, я Семёна гонял по присутственным местам. Он-то парень простой, но хваткий.
Он полез в ящик стола и выложил передо мной стопку бумаг.
— Вот. Купчие. Семён смог оформить еще три участка казенной земли вокруг того оврага. На артель, комар носа не подточит.
Я взял верхний лист. Гербовая печать, подпись столоначальника. «Неудобные земли», «для хозяйственных нужд».
— А что со слухами? — спросила Аня. — В городе все еще шепчутся про «черную жижу»?
Степан махнул рукой, наливая себе чаю.
— Да поутихло всё. У народа память короткая, как у курицы. Сейчас новая потеха — бал у предводителя дворянства. Говорят, супруга его учинила скандал из-за рассадки гостей, чуть ли не веером кому-то по физиономии съездила. Весь город только это и обсуждает. Ваша нефть им теперь до лампочки.
— Вот и славно, — я посмотрел на лампу. Она горела ровно, без копоти и запаха, заливая комнату уютным светом. — Пусть обсуждают вееры. Нам тишина нужна. Ладно, — сказал я, вставая. — Спать пора. Завтра с рассветом выезжаем. Домой хочу. Там хоть и пахнет мазутом, зато воздух чище.
* * *
Обратный путь занял ровно столько, сколько мы и рассчитывали. «Ерофеич» шел ходко, дорога, хоть и разбитая, уже подсохла после дождей. Мы выехали, когда город еще спал, укутанный утренним туманом, и к обеду, когда солнце стояло в зените, уже видели дымы родного прииска.
Архип встретил нас у ворот. Он стоял, уперев руки в бока, весь в саже, но довольный, как кот, объевшийся сметаны.
— С прибытием! — прогудел он, перекрикивая шум остывающего котла. — Ну что, не сломалась техника?
— Как часы, — я спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги и подавая руку Ане. — Что у вас тут? Не взорвали ничего без меня?
— Бог миловал. Но новости есть, Андрей Петрович. Интересные новости.
