Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

Мы вышли уже под вечер.

Устинов сунул папку под мышку и мрачно сказал:

— Поздравляю. У нас нет машины, нет лаборатории, нет руководителя и нет плана. Зато есть поручение всё это придумать.

Я убрал лист Куйбышева во внутренний карман.

— Ничего. С этого в нашей стране обычно и начинается настоящая работа. Главное — бумага есть. Тебе задание: поговори с этим Лебедевым.

Устинов с готовностью кивнул.

— Вызывать его надо осторожно, — сказал я. — Не «строить вычислительную машину». Сначала разговор о моделировании, автоматике, устойчивости сложных электрических схем. Далее: Катаев. Его подключать обязательно. Желудевые лампы, высокие частоты, индикаторы. Он понимает, зачем нужна скорость. Шорину — перфолента, фотолента, синхродорожки, регистрация быстрых сигналов. И давай подтянем этого твоего Берга.

Дмитрий Федорович старательно все записывал.

— Первый этап, — лаборатория, счётное бюро. Это нам надо сделать уже сейчас, в 1936 году.

— А второй этап?

— Опытный универсальный счётный стенд. С перфолентой, картами и табуляторным выводом. Если повезёт, в 1938-м будет готово. Только ты со сроками поосторожнее. В докладной пиши «при условии своевременного обеспечения приборами и кадрами».

Была уже глубокая ночь, когда докладная в Политбюро была готова.

К Сталину на доклад я смог попасть лишь через неделю. Папка с докладной лежала перед Хозяином. На полях первого листа стояли короткие карандашные пометки. Ну, по крайней мере, он это читал.

— Опять у вас новая задумка, товарищ Брэжнев, — сказал он.

— Даже не задумка, товарищ Сталин. Направление работ!

— Направлэние — это когда денег надо много, а результата нет.

Сталин перелистнул страницу.

— У нас есть инженеры, арифмометры, табуляторы. Зачем ещё одна дорогая игрушка?

— Не справляются они с расчетами. Сами знаете, как трудно внедряются авиадвигатели, как сложно разработать хорошие образцы артиллерии. С этим устройством мы сможем применить математическое моделирование, причем очень быстро, экономя время и деньги.

— Ви уверены, что это сработает?

Тут я лишь развел руками.

— Сработает-то точно. Цена может быть великовата, но это по началу, пока мы не освоили направление. Скажу сразу, трудностей будет много, особенно — с качеством радиоламп. Но надо двигаться вперед, иначе нас сомнут.

Медленно кивнув, Сталин сделал пометку на первом листе.

— Хорошо. Но вам, товарищ Брэжнев, надо заняться своей особой комиссией. А то вы, я смотрю, сразу за всё хватаэтесь: танки, моторы, радио, броня, теперь счётные машины. Так можно главное дело потэрять.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Не уверен. Вы видите много дыр. Это хорошо. Но один чэловек не может сам стать затычкой для всех дыр. Надо строить систэму. Людей ставить. Спрашивать с них. А самому заниматься главным. Вам еще многому предстоит научиться!

Из сталинского кабинета я вышел в сложных чувствах. Главное сделано: линия автоматического счёта получила право родиться. Лебедев, Катаев, Шорин, Булганин, Устинов, Куйбышев, наконец — пусть теперь это тянут. Я дал толчок.

А мне предстояло вернуться к армии.

Лампы можно прожечь, отсортировать и заменить. С командирами такой простой процедуры пока не

существует.

Глава 3

Итак, мне пришлось вернуться к малоперспективным, но, все равно нужным заседаниям Особой комиссии.

Первое открылось совсем буднично: в зале заседаний стоял манекен. На нём висело всё, что Наркомат обороны считал снаряжением бойца будущей войны: шинель, ремни, подсумки, противогазная сумка, фляга, лопатка, сухарная сумка, скатка плащ-палатки, ранец. На отдельном столе рядом лежали каска с широкими полями и гребнем, будёновка, пилотка, винтовка Мосина с длинным игольчатым штыком, автоматическая винтовка Симонова и несколько образцов ножей.

Я с грустью рассматривал все предложенные образцы снаряжения, в тайне мечтая, что однажды мы перейдем от этих мелочей к тактическим схемам и структуре мехкорпусов. Впрочем, остальные товарищи не разделяли моего уныния, увлеченно рассматривая амуницию.

От промышленности привели Симонова — нервного, худощавого, с тёмными кругами под глазами. Рядом сидел представитель вещевого управления, толстоватый интендант второго ранга с аккуратными «гитлеровскими» усиками. За каску отвечал инженер из опытного производства — молодой, с усталым, но внимательным лицом.

Ворошилов первым нарушил тишину.

— Ну что, товарищи, начнём с самого простого, и вместе с тем, важного. С красноармейца. А то мы всё привыкли: танки, штабы, большие стрелы на карте. А воюет всё-таки человек. Победа достигается пехотой, товарищи. Давайте помнить об этом! Товарищ Брежнев, есть что сказать перед началом работы комиссии?

В самом скверном настроении я поднялся и обличающим перстом ткнул в манекен.

— Товарищи! Раз начали с человека — будем говорить о человеке. Сразу договоримся: манекен не воюет. Сражается живой боец. Он падает, ползёт, мёрзнет, боится, теряет патроны, матерится, пытается достать противогаз — и при этом ещё должен выполнять приказ. Вот его и будем иметь в виду.

Будённый хмыкнул.

— Верно. Только живой боец ещё и в атаку ходит. Не только ползает.

— Если доживёт до атаки — пойдёт, Семён Михайлович. Куда он денется!

Усы Будённого чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли предупреждение. Ему, наверно, и невдомек, что до переднего края еще надо дойти, под бомбами «Штук» и артналетами.

Рыбалко, выполнявший роль секретаря заседания, поднял карандаш.

— Повестка, товарищи. Первый вопрос — стальной шлем нового образца. Второй — полевой головной убор. Третий — стрелковое вооружение, включая автоматическую винтовку Симонова. Четвёртый — штык и нож. Пятый — носимое имущество красноармейца.

Всё чинно. Всё по плану. По чужому плану.

— Слушаем по каске, — кивнул я.

Инженер поднялся, откашлялся и взял со стола шлем — новый, ещё пахнущий маслом и металлом. Широкие поля, небольшой гребень сверху. На манекене смотрелось бодро, по-заграничному. Только я слишком хорошо знал, что красота не равна функциональности.

— Товарищи, — начал инженер, — представленный образец предназначен для защиты от осколков, шрапнели, ударов холодным оружием и обломков. Поля увеличенной ширины прикрывают височную часть, затылок и плечевой пояс. Верхний гребень повышает жёсткость конструкции и прикрывает вентиляционный клапан…

Говорил грамотно, не хуже заводского отчёта. На каждое слово — причина, на каждую деталь — обоснование.

Будённый одобрительно кивнул.

— Голова у бойца одна. В конной свалке сверху прилетает всякое: шашка, приклад, осколок. Без каски плохо. Я сам видел, как человеку полчерепа снимало.

— Что каска нужна — никто не спорит, — сказал я. — Вопрос в форме.

Интендант тут же оживился.

— Форма утверждалась с учётом опыта мировой и гражданской войн. Защитные качества признаны удовлетворительными.

— Кем?

— Комиссией.

— Комиссия в ней лежала под пулемётом?

В комнате стало тихо. Ворошилов чуть прищурился.

— Хорошо. Резко спросил, снимаю. Переформулирую вопрос. Комиссия проверяла шлем на живом бойце в полном снаряжении? Лёжа? При переползании? При стрельбе из винтовки, надевании противогаза, посадке в машину, движении через кустарник, проволоку, развалины? То есть в условиях, приближенных к боевым.

Инженер замялся.

— Проводились баллистические испытания. Удары. Осколочная имитация. Проверка прочности.

— То есть солдата с каской на голове никто не проверял.

Жуков впервые поднял глаза.

— Правильно, — буркнул он. — Пусть ляжет.

Будённый повернулся к нему:

— Что?

— Пусть человек в этой каске ляжет, товарищ маршал. И попробует стрелять.

Будённый нахмурился, но промолчал.

Я посмотрел на Рыбалко.

— Павел Семёнович, найдите живого красноармейца. Не манекен.