Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Зато с головой из будущего и с руками, которые помнят работу снайпера.

— Рота, выдвигаемся! — скомандовал Потапов.

Колонна зашевелилась, поднялась, зашуршали вещмешки, загремели котелки, кто-то чертыхнулся, наступив другому на ногу. Я шёл в колонне и нёс клетку с курами.

Зарево Сталинграда наливалось над горизонтом, и с каждым километром становилось только ярче.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 3

На рассвете мы добрались до пункта временной дислокации.

Район сосредоточения 1047-го стрелкового полка раскинулся у хутора Барковский. Это был целый палаточный городок, вросший в степные балки и овражки. Роты распихали по лощинам, полевые кухни спрятали под маскировочными сетями, а штабную землянку вкопали в склон холма так глубоко, что над поверхностью торчала только дверь из не струганных досок да труба от буржуйки. От землянки по траве петлял телефонный кабель. На въезде у дороги торчали два постовых с винтовками и красными повязками на рукавах, рядом — узкие окопчики-щели на случай налёта, вырытые на небольшую глубину. У изгороди из кривого жердняка лошадёнки жевали сено прямо рядом с подводами, гружёными ящиками с боеприпасами и провизией.

У палаток медсанчасти на ящиках сидели раненые, которых удалось вывезти с того берега — курили самокрутки, жмурились на утреннее солнышко и ждали отправки дальше в тыл. Кто без руки, кто на костылях или с бинтами на голове. Я подошел и отдал клетку с курами раненным.

— Держите, братки, отдайте на кухню, сварят вам бульона.

Нас растащили по взводам, мы с морячком попали во взвод к Потапову, он вроде сам подсуетился с этим. Теперь лейтенант командовал своим взводом, который должен был вести дальше, на тот берег.

Расположили нас в больших палатках-шатрах. Внутри — дощатые нары в полумраке да запах махорки.

В расположении имелась даже баня, наскоро сколоченная из досок и фанерных щитов, обтянутых кое-где брезентухой. Обещали затопить для нас к вечеру, после занятий, надо будет не упустить. Выдали даже по куску мыла, похожего на серый камень. На бане висела дощечка с надписью «Гарнизонная баня». Какой-то шутник залепил грязью букву «Б», и каждый, кто видел это в первый раз, хихикал в кулак.

Накормили нас перловой кашей с редкими волокнами тушёнки. Каша серая, разваренная до состояния клейстера, да и тушёнка не ахти, больше жилы, чем мясо, но всё горячее, и после ночного марша по степи это казалось вкуснейшим угощением. Бойцы ели молча, сосредоточенно, выскребая котелки до блеска. На войне вообще к еде относятся серьёзно, ведь никогда не знаешь, когда покормят в следующий раз.

После завтрака дали пару часов на отдых, а потом, как вновь прибывших, построили на импровизированном полигоне — утоптанной площадке за крайней палаткой.

Перед строем вышел бригадный комиссар, невысокий плотный мужик с закопченным лицом и ромбом на петлицах. Это сейчас своего рода начальник, только по военно-политической линии, и приказы его равносильны приказам комбрига. Вот такая, как говорится, петрушка пока в Красной Армии — так называемое двуначалие. На каждого командира подразделения приходился свой политработник, и без его подписи ни один боевой приказ не имел силы. В ротах бдили политруки и старшие политруки, а в батальонах, полках и выше — уже комиссары. Перед войной даже пытались во взводах завести политработников из числа старшин, должность им придумали: «помощник политрука», но особо не прижилось — где ж на каждый взвод наберёшь грамотного партийца, члена ВКП (б), да ещё с образованием, когда основную массу бойцов составляли мобилизованные рабочие и колхозники. Впрочем, к октябрю всю эту систему отменят и введут единоначалие, а политруков переименуют в замполитов.

Но пока — сентябрь сорок второго, и комиссара лучше слушать, как отца родного.

Вот комиссар откашлялся, поправил портупею и заговорил зычно, так что слышно было до последнего ряда. Сразу чувствовалось, что человек привык выступать перед народом.

— Товарищи бойцы! На вас возложена важнейшая задача — защита стратегического направления. Города Сталинграда. Здесь пролегают транспортные артерии, соединяющие центр страны с южными территориями, в том числе с Кавказом и Закавказьем. Захват Сталинграда врагом позволит перерезать жизненно необходимые для страны водные и сухопутные коммуникации. Гитлеровские войска стремятся прикрыть левый фланг группировки, наступающей на Кавказ, и создать нам проблемы со снабжением.

Он помолчал, хотя дух переводить ему не требовалось — явно только для того, чтоб все задумались, помозговали. Потом обвёл острым взглядом строй и продолжил.

— И самое главное. Здесь, в Сталинграде, решается судьба войны. Это не только противостояние фашистскому зверю — это противостояние нашей социалистической идеологии западному захватчику. Город носит имя самого товарища Сталина. Германия во что бы то ни стало хочет сломить его. За нами Родина. Она верит вам.

В строю стояла тишина. Ни покашливания, ни шёпота, только где-то в задних рядах кто-то сглотнул.

— В самом Сталинграде сейчас идут тяжелейшие бои, — продолжал комиссар. — Немецкие пехотные дивизии при поддержке танков и авиации бьют по центру шестьдесят второй армии в районе вокзала и Мамаева кургана. Вокзал несколько раз переходит из рук в руки. Враг уничтожил переправы в черте города, захватил южный пригород, Купоросное и вышел к Волге, разъединив шестьдесят вторую и шестьдесят четвёртую армии.

Я слушал, зная всё это наперёд — из книг, из документальных фильмов, из мемуаров, которых в той жизни прочитал десятки. Знал, что будет дальше, знал, чем закончится, и сейчас едва удерживался, чтоб не кивать — это, мол, всё понятно, давай дальше поскорее. Но одно дело знать из книги, сидя в тёплой комнате с кружкой чая, и совсем другое — стоять в строю, в чужом теле, в чужом времени и слушать, как тебе сообщают, что через несколько дней ты сам, собственными ногами, с одной допотопной винтовкой в руках, полезешь в ту самую мясорубку, про которую лишь читал. Да, мы победим, и это станет одним из переломных моментов войны… Но за то будет высокая цена. Долгое и кровопролитное сражение.

— После короткой подготовки вы будете переправлены через Волгу, — закончил комиссар. — Всё ясно?

— Да, товарищ комиссар! — отозвался строй.

И тут один голос, я его уже узнавал, выскочил из общего хора.

— Товарищ комиссар, а разрешите вопрос!

— Разрешаю.

— Я что хочу спросить: чего нас теперь готовить? Мы уже готовенькие! Руки чешутся гадов давить. Поскорее нас нельзя ли отправить?

— Кто такой? — комиссар сурово глянул на строй.

Из строя вперёд шагнул вихрастый:

— Краснофлотец Иван Семибородов.

Вытянулся, расправил плечи, бескозырка не по уставу сдвинута на затылок. Глаза горят, грудь колесом.

— Флот, значит, — кивнул комиссар. — Теперь ты не моряк, а пехотинец, Семибородов, так и знай. Я понимаю, что боевой опыт у вас у всех имеется, за исключением некоторых отдельных бойцов…

При словах «некоторых отдельных», как мне показалось, комиссар скосил взгляд в мою сторону. Наверное, всё-таки показалось. Откуда ему знать, что у моего предшественника нет боевого опыта? Мы сюда только явились, да и за каждого он бы не упомнил.

— Однако подготовка всё же важна, так как уличные бои — это совсем другая тактика, — продолжал комиссар. — Вам нужно освоить некоторые приёмы за оставшееся время. А потом последует переправа на правый берег, в город.

Он запнулся на секунду, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта. Конечно, он осознавал, в какую бойню нас посылает.

— Кто думает, что там хватит одной храбрости, решимости тот ошибается. Там надо уметь жить под огнём, окапываться, бить гранатой, лопаткой, прикладом, грызть зубами, если понадобится. Важно овладеть ведением боев в городских постройках. Вот этому вас сейчас и будут учить. И вы сможете доказать свою смелость и верность Родине и товарищу Сталину, — закончил он уже другим тоном, перебив временную собственную слабину. — А форму вам, товарищ Семибородов, тоже выдадут армейскую. Обмундирование, так сказать, должно соответствовать.