Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

Ермолов сдвинул брови.

— То есть прямого следа нет.

— Следствия в привычном понимании — нет. Есть иное: имя Юсупова слишком часто всплывает там, где придворная роскошь начинает кормиться за казенный счет. Оно удобно для похвал, но совершенно невыносимо для ревизии. Положение Николая Борисовича позволяет ему вовсе не марать рук, и именно поэтому вокруг него всегда особенно густая тень от чужих грязных дел.

Ермолов поморщился.

— Не жалую я эту вашу тонкость. Либо замешан, либо в стороне.

— Жизнь же предпочитает промежуточные состояния, — сухо парировал Сперанский. — Особенно вблизи трона.

Он чуть подался вперед.

— Судите сами. Николай Юсупов сказочно богат — иному государю впору позавидовать. При этом служба его пролегала вдали от полков или сбора податей, где убытки видны сразу. Его мир — Экспедиция кремлевского строения, театры, дворцовые закупки. В этой области цена вещи диктуется вкусом, модой и приличием. Под сенью таких слов легко укрыть любой лишний расход.

Ермолов слушал, не перебивая.

— В таком мире велик соблазн закупать «для государя» через своих людей. Цена там назначается такая, с которой никто не посмеет спорить — ведь возразить значит усомниться во вкусе двора. Граница между дворцовым убранством и частным собранием истончается до предела.

Ермолов тяжело выдохнул.

— Это я понимаю. Похоже на правду. Но скажите: вы его подозреваете или просто не удивились бы вине?

Сперанский выдержал паузу.

— Скажу так: против него свидетельствует сама природа мест, где он стоял годами. Против него — обычай двора путать роскошь со службой и толпа приживал, кормящихся в тени его вкуса. Он мог пользоваться положением шире дозволенного, мог потакать своим людям или просто не желать знать неприятной правды. Всё это вполне вероятно.

— А что исключено?

— Нельзя с легкостью салонных болтунов объявлять его хозяином всякой мерзости при дворе. Это было бы слишком просто, а значит — неверно.

Ермолов усмехнулся.

Разговор естественно перешел на Бориса.

— А что сын? — спросил Ермолов. — В комиссии я смотрел на Бориса Николаевича и не мог отделаться от мысли: не похож он на тех, кто варится в этом котле по макушку. Хотя фамилия одна.

Сперанский смягчился.

— Важно различать. Сын разительно отличается от отца. Молодой человек из большого дома вовсе не обязан дышать той же двусмысленностью, к которой старый вельможа привык с детства. Борис еще не оброс тем, что губит его круг. Он умен, честолюбив и, разумеется, далеко не ангел. Но в деле Саламандры он держался, преследуя не одну лишь фамильную выгоду.

— И я это приметил, — подтвердил Ермолов. — Даже досадно стало. Ждешь от Юсупова привычной пакости, а он — живой.

— Именно. Живой. В нем пока больше движения, чем тины.

Ермолов усмехнулся.

— «Больше движения, чем тины». Запишу.

— Только не в официальный журнал, прошу вас.

Самое неприятное открытие последних месяцев заключалось в том, что Саламандра с его ремесленным упрямством оказался связан с теми же нервами государства, что и Литта или Юсуповы. Красота, честь, нажива и государева милость жили в одном доме, где давно подгнили перекрытия.

— Выходит, — подытожил Ермолов, — внизу таскают камни, наверху их покрывают, а отдуваются в итоге ведомости.

— Бумага тоже может держать ответ, — возразил Сперанский. — Если у государства хватает смелости дочитать её до конца.

— А оно боится.

Ермолов снова уставился в окно.

— Скверно это, Михаил Михайлович. Страна у нас огромная, живая — и вся в дорогой грязи.

— Зато она еще способна эту грязь замечать.

— Какой толк видеть, если не умеешь вычистить?

— Толк в том, что рано или поздно придется перестать себе врать. В этот миг и появляется надежда.

Ермолов промолчал. Слово «надежда» в устах интеллектуалов его раздражало — ему были ближе «служба» и «порядок». Но возражать он не стал. Где-то в глубине души он и сам чувствовал: их общее дело давно переросло поимку одного виновного. Решалось нечто большее — кто в этой империи еще способен сохранить чистоту, стоя по щиколотку в нечистотах.

Глава 21

Дорога кончилась внезапно. Поместье вынырнуло из-за поворота прежде, чем я успел это осознать. После Твери взгляд по инерции искал заводской двор, где каждый шаг отдает то делом, то бедой. Здесь же всё стояло на своих местах с таким спокойствием, что поначалу не верилось. Июньский свет лежал на заборе, на крыше, на листве в саду, золотил еще сырую землю.

Мы проехали ворота, и остановились у широкой лестницы в здание.

Первым, без лишнего шума, спрыгнул на землю Иван. Помощь его — протянутая рука — была скорее данью порядку, нежели моей насущной нужде; следом он споро выгрузил дорожный ящик и сумку. Вся его верность состояла из таких молчаливых движений, лишенных подобострастия. Сделал дело — и остановился, будто ничего особенного не произошло.

Ступив на землю, я навалился на трость и глубоко вдохнул.

Вот здесь меня и накрыло по-настоящему. Пахло свежим ржаным хлебом, у которого корка еще хранит печной жар, а мякиш исходит живым духом. После Твери этот запах был таким родным. Человек не сразу понимает, до чего измотан, пока в нос не ударит ароматом родного дома.

Дверь слегка приотворилась, пропуская Доходягу. Этого мерзавца я узнал бы и в полной темноте. От прежнего полуживого зверя не осталось и следа. На вольных хлебах и при полной безнаказанности, Доходяга раздобрел, преисполнился важности и до того уверился в собственной исключительности, что я всякий раз чувствовал себя временным гостем в его владениях.

Бежать ко мне он и не подумал. Остановился, прищурился, посмотрел с немым вопросом: «Ну что, нагулялся?» Затем медленно спустился на одну ступеньку, ткнулся лбом мне в сапог и недовольно мявкнул.

— Да-да, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть, бессовестная рожа.

Доходяга потерся о голенище и тут же отвернулся, направляясь обратно к двери с видом хозяина, милостиво разрешившего: «Ладно, входи раз пришел».

Следом вылетел Прошка.

Мальчишка за время моего отсутствия вытянулся — не столько ростом, сколько внутренне. Выбежал с такой радостью, что едва не сшиб кота, однако вовремя опомнился, затормозил и попытался принять вид человека серьезного, к чувствам не склонного.

— Григорий Пантелеич! — выдохнул он. — Слава Богу, приехали!

— А что, — спросил я, поднимаясь на крыльцо, — были сомнения?

— Да нет… то есть… не сомнения. Просто ждали.

«Ждали» он произнес так, что мне даже стало тепло.

В дверях показалась Аксинья. Вытерев руки о передник, она увидела меня и растеряла от радости все слова. Только перекрестилась.

— Господи, приехали, — проговорила наконец. — Живой, слава Тебе.

Подавшись вперед, она заглянула мне в лицо. Так умеют только женщины, которые любят заботой и первым делом ищут на человеке следы голода или простуды.

— Устали-то как, батюшка, — сказала тихо. — Входите же скорее. Я сейчас всё подам. И вам, Иван Андреич, тоже. С дороги сперва горячего надо.

О, мой Ваня, оказывается еще и Андреич. Надо запомнить отчество молчуна.

В её голосе звучала бережная почтительность, к которой я давно привык. А после Твери она показалась чем-то дорогим до неприличия. Иван наклонил голову и внес ящик, не позволив Прошке к нему притронуться. Мальчишка надулся, однако смолчал и подхватил сумку.

Переступив порог, я опять остановился.

Дом остался прежним, разве что стал чище и теплее. Я прошел на кухню. Уж больно запах был манящим. Аксинья засуетилась у стола, откинула полотенце, и хлебный запах пошел еще гуще. Прошка топтался рядом, сгорая от желания доложить о делах и боясь заговорить раньше времени.

— Ну, — сказал я, садясь на стул, — рассказывай.

Прошка засиял, мгновенно вернув лицу серьезное выражение.