Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ) - Ангелов Августин

Ловец помолчал, глядя, как мимо идут колонны окруженцев, как тащат волокуши, как хмурое небо низко нависает над лесом, снова затягиваемое тучами. Потом ответил тихо, кивнув:

— Есть в этом доля правды, Михаил. Чуть не убили меня. Но, как видишь, я жив. И я буду воевать, пока немцев не победят окончательно. Или пока меня окончательно не убьют. А остальное… остальное неважно.

Майор долго смотрел на него, потом проговорил:

— Верю. И другим скажу, чтоб верили. Спасибо тебе, капитан. За все спасибо.

Они обнялись, и майор, еще раз погладив немецкую овчарку, снова сел на коня и отъехал к своим кавалеристам. А Ловец еще какое-то время стоял возле штабной избы, глядя, как прибывают и прибывают войска. 33-я армия выходила из окружения. Не вся, не сразу, постепенно, жидкими растянутыми колоннами, но выходила из котла, втягиваясь на плацдарм за Угрой. И в этом была и его заслуга.

Рекс ткнулся носом в руку, напоминая о себе. Ловец опустил взгляд и встретился с умными карими глазами собаки.

«Ты хороший вожак, — пришла мысль. — Ты заботишься о своей стае».

«Спасибо, друг, — мысленно ответил псу Ловец. — Вместе мы справимся».

Их ждали новые дела, новые бои, новая жизнь. И в этой жизни, среди смерти и разрушений, было место для маленького чуда — для дружбы человека и собаки, преодолевшей границы привычного коммуникационного барьера между животными и людьми.

Ловец бросил взгляд туда, где среди почерневших от копоти развалин и свежих могил теперь снова кипела жизнь — подходили все новые колонны окруженцев, разгружались сани с ранеными, комендантские патрули наводили порядок. Ловец разглядывал прибывших. Вдруг там, среди них мелькнула знакомая женская фигура. Клавдия!

Она шла в колонне, помогая раненым, и, заметив взгляд Ловца, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

Клавдия прошла мимо Ловца вместе с санями, на которых лежали раненые. Чуть задержавшись, она обернулась, заметила его и крикнула:

— Я знала, что ты жив, капитан!

Передав лямку от саней какому-то бойцу, она остановилась, придерживая рукой край потрепанной шинели, развевающийся на ветру, и смотрела в его сторону. Даже с такого расстояния Ловец разглядел этот взгляд — открытый, прямой, чуть насмешливый, словно она говорила: «Ну что, герой, снова встретились? А я вот здесь, жива. И я тебя жду».

Ловец поднял руку, помахал ей. Клавдия ответила — взмахнула рукой, и даже сквозь расстояние и людскую суету до него долетел ее звонкий, чуть хрипловатый смех. И тут с неба послышался нарастающий гул. Все замерли, прислушиваясь. Гул приближался — тяжелый, надсадный, знакомый до дрожи. В дали в облачных прорехах, которые еще не успели затянуться, показались черные точки.

— Немецкие самолеты! — первым крикнул кто-то.

— Воздушная тревога! Пулеметы на треноги! Всем в укрытия! Быстро! — раздались команды по всей деревне.

Из-за низких облаков вынырнули пять «Юнкерсов», «штуки» явно шли к Прудкам. Ловец похолодел. На плацдарме и в этой маленькой деревне скопились тысячи окруженцев. И там, возле саней с ранеными, на открытом месте осталась Клавдия!

— Ложись! — скомандовал кто-то рядом.

Хотя самолеты были еще далеко и опасности пока не представляли. Но нервы у всех были на пределе. И люди попрыгали в траншеи. А «Юнкерсы» уже неслись над лесом. И через несколько секунд со стороны Прудков по ним заработали пулеметы.

Разноцветные трассеры прорезали небо. Но вражеские самолеты это не останавливало. «Лаптежники» атаковали, пикируя на деревню с включенными сиренами. Через мгновения донеслись первые разрывы. Глухие, тяжелые удары бомб сотрясали воздух на краю деревни. Ловец стиснул зубы. Он видел, как окруженцы, не успевшие укрыться, мечутся между воронками; как сани с ранеными переворачиваются…

А Клавдия, вместо того чтобы спрятаться, наверняка перевязывает кого-то под бомбами, потому что она такая — не может иначе.

— Лежать! Не дергаться! — приказал он, видя, что Ветров и некоторые другие бойцы порываются подняться из траншеи, вырытой недалеко от штабной избы, чтобы броситься на помощь. — Мы сейчас ничем не поможем.

Он говорил жестко, даже грубо, но внутри у него все переворачивалось. Рекс, забившийся в траншею рядом, поднял голову и посмотрел на хозяина. В его мыслях промелькнуло беспокойство:

«Там опасно, вожак. Огонь с неба. Я чую страх многих людей».

«Знаю, — мысленно ответил Ловец. — Но мы ничего не можем сделать».

Впрочем, он попытался достать немецкий самолет из винтовки, но на этот раз не попал. Бомбежка длилась минут десять, показавшихся вечностью. Земля ходила ходуном от разрывов. Потом самолеты ушли, и в наступившей тишине было слышно только, как потрескивает огонь в загоревшихся бревнах разрушенных взрывами изб, да кричат раненые.

Ловец поднялся, отряхнулся. В ушах еще стоял звон от разрывов, но он уже бежал туда, где мелькнула перед самой бомбежкой знакомая фигура. Рекс мчался рядом, параллельным курсом.

Они пробирались между воронками, перепрыгивая через обломки, огибая убитых. Вокруг метались люди, кто-то тушил пожар, кто-то что-то вытаскивал из-под перевернутых волокуш. Черный дым стелился по земле, смешиваясь со снежной пылью.

Большие сани, которые везла Клавдия вместе с другими санитарами, впрягшись в них на бурлацкий манер, лежали на боку, опрокинутые взрывной волной. Раненых, что были на них, разметало. Кому-то повезло пережить бомбежку, а кто-то лежал на снегу уже мертвым.

Клавдия стояла на коленях возле одного из раненых, которому еще можно было помочь. Она перевязывала молоденького паренька с развороченной осколком ногой, не обращая внимания на то, что вокруг еще дымятся воронки, а немецкие самолеты могут вернуться в любой момент.

— Клава! — крикнул Ловец, подбегая к ней.

Она обернулась. Лицо ее было в копоти, на лбу — кровь из рассеченной брови, шинель залатана, посечена и прожжена в нескольких местах, но глаза горели тем же упрямым огнем, который он запомнил с прошлой их встречи.

— Жив, — выдохнула она и улыбнулась. — А я тут раненого бинтую… Давай, помоги дотащить его до подвала. А то снова налетят стервятники проклятые…

Ловец подхватил бойца. Рекс суетился рядом, облизывая лицо парня — тот был без сознания, но дышал. Вдвоем они быстро дотащили его до ближайшего уцелевшего подвала, где уже разворачивался полевой лазарет. Сдали с рук на руки другим санитаркам и вышли наружу.

За деревней опять рвались бомбы. На этот раз «Юнкерсы» утюжили окрестности, потому что колонны окруженцев уже рассредоточились, укрылись в лесу, в траншеях, в сугробах. Потери были, но не такие страшные, как могли бы быть, останься они все на одном пятачке между деревенскими домами, от большинства которых почти ничего уже не осталось. Бойцы Ефремова научились рассредоточиваться за время, проведенное в окружении. Потому что от быстроты реакции на воздушные атаки зависело их выживание.

— Ты как? — спросил Ловец, оглядывая Клавдию.

— Нормально, — отмахнулась она, вытирая кровь с лица рукавом. — Царапина. А ты… ты ведь уйдешь опять?

Ловец посмотрел на нее. Женщина стояла перед ним — чумазая, простоволосая, в потрепанной грязной шинели, но в глазах — тот самый свет, который он уже видел там, в той траншее… Свет жизни. Свет надежды.

Эпилог

Кабинет командующего Западным фронтом был просторным, но неуютным. На столе — несколько телефонов, настольная лампа, развернутая карта, остро отточенные карандаши и чернильница. На стене над столом — портреты Ленина и Сталина. На другой стене — оперативная карта Западного фронта с разноцветными флажками-булавками.

Георгий Константинович Жуков сидел за столом, хмуро разглядывая донесения. Под глазами — темные круги, лицо одутловатое от недосыпа, но взгляд цепкий, тяжелый, не терпящий возражений. Он только что вернулся с заседания Ставки, где в очередной раз доказывал, что для разгрома группы армий «Центр» нужны резервы, которых нет. Сталин слушал, хмурился, но резервов обещал выделить лишь самый минимум. Ржевско-Вяземская операция затягивалась и не приносила того результата, на который Ставка рассчитывала изначально. Это было очевидно.