Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/589165

Глава 20

— Итак, что мы имеем, — заложив руки за спину, вслух размышлял генерал Абрамов, меряя кабинет тяжёлыми шагами. Паркет под ним обреченно поскрипывал.

Мы со Светланой сидели у стенки, как на планёрке. Слушали шефа, а тот, прежде чем продолжить, повторил:

— Итак, что мы имеем?

Будто от этого повтора могли появиться дополнительные улики.

— Маэстро убивает женщин. Молодых, стройных. Теперь мы не можем это скрыть. Теперь это снова серия. И если мы его не возьмём в ближайшее время, головы мне не сносить. — Он остановился и ткнул пальцем в нашу сторону. — Но вы тоже не обольщайтесь. Всё пойдёт по нисходящей. С вас тоже снимут погоны. Ясно?

— Ну, я не в вашем ведомстве, — спокойно проговорила Светлана. — Это не вам решать.

— А я, пожалуй, поеду обратно козу доить, — хмыкнул я.

— Всё вам хихоньки-хахоньки! — вспыхнул генерал. — Люди гибнут, а вы…

— Вот с этого и стоит начинать. И мы, вообще-то, одну спасли, — сказала Светлана. — Алла Гордеева, адвокат, сейчас идёт на поправку в больнице.

— А риелторша погибла! А голова Чижовой была подкинута к крыльцу Следственного комитета среди бела дня! Куда это вообще годится? И где остальные её части? Голова есть, а туловища нет! Ищите, ройте землю! Вы для чего тут поставлены?

— Работаем, товарищ генерал, — заверил я. — Вот сегодня запланировали съездить в детский дом, узнать, как там жил-поживал Маэстро в детстве. Может, какие-то привычки удастся с помощью нашей компетентной сотрудницы, — я кивнул на Светлану, — выявить. Особенности его поведения, там, всякие бзики.

— Особенности? — передразнил генерал. — Что вам дадут эти особенности? И так ясно — он психопат, убийца, кровожадный мясник, мать его, чтоб его муравьи сожрали!

— Иногда привязанности из детства или травмы, — вставила Светлана, — влияют на дальнейшее поведение. Особенно такого травмированного, как Ордынцев. Ведь не секрет, что его жестокость — это всё оттуда.

— Ой, вам бы лишь бы всё к детству привязать, — отмахнулся генерал. — Мамка выпорола — всё, маньяк. Психология…

— Ну, это мы и узнаем, — стояла на своём она.

— Так езжайте! Узнавайте уже! Всё, идите работайте!

Мы вышли из кабинета. Светлана прикрыла за собой дверь и тихо проговорила:

— Что-то злой сегодня Абрамов.

— У него когда проблемы с женой, всегда так, — спокойно ответил я.

— А какие у него проблемы с женой? — вскинула бровь Светлана.

— Забудьте. Я вам ничего не говорил.

Едва Мороз и психологиня вышли из кабинета, у Абрамова зазвонил мобильный. Он взял телефон, повертел в руках, вздохнул, решая — брать или не брать. Потом провёл пальцем по экрану.

— Да, дорогая.

Голос у него сразу стал другим. Мягче и с той заискивающей ноткой, которую его подчинённые никогда не слышали и, как он сам надеялся, не услышат никогда.

— Да нет, на работе я. Честно. Хочешь, фотку отправлю? Ну в смысле — ладно, давай по видеосвязи… Да какие бабы, ты что? Я же говорю — в кабинете сижу. Ха, скажешь тоже. Да ты на себя посмотри… Да я всё ради семьи. Да я…

Пауза. Лицо генерала побурело.

— Да иди ты! — рявкнул он и бросил трубку на стол.

Посидел, сопя. Потёр ладонями колени. Потом взял телефон обратно и стал набирать сообщение, тыкая в экран толстым пальцем.

«Солнышко это я что-то вспылил, наговорил не то. Ну давай не будем ругаться.»

Абрамов вздохнул, поморщился — зря отправил без дурацких смайликов, опять она скажет, что он ей нагрубил — и положил телефон на стол экраном вниз. Чтобы не видеть и не слышать ничего больше.

Я сидел за рулём, Светлана рядом, на переднем сиденье. Машина въехала во двор старого панельного дома, и я заглушил мотор.

— Приехали, — сказал я.

Двор был такой, где время будто остановилось где-то в середине восьмидесятых. Железная каруселька-вертушка со ржавыми перекладинами, на которых ещё можно было разглядеть остатки голубой краски. Деревянный грибок со скамейками, под которым уже сидела парочка алкашиков, деля на двоих бутылку и косясь на нас мутными глазами. Песочница почти без песка, в которой копошились ребятишки, раскапывая утрамбованную субстанцию совками. Бельё колыхалось на верёвках между столбами — в общем, всё как тогда. Пятиэтажка смотрела на двор слепыми окнами, половина балконов застеклена лоскутным способом, вторая половина завалена старыми лыжами, тазиками и прочим барахлом, которое жалко выбросить и деть некуда.

Мы вышли из машины и поднялись по трем ступенькам в подъезд. Дверь на пружине, без всякого доводчика и домофона, хлопнула за нами так, что загудел весь первый этаж. Краска на стенах местами облупилась до бетона, а подоконник между этажами украшала разве что жестяная банка с бычками.

Поднялись на нужный этаж. Я позвонил в дверь.

— Кто там? — раздался старческий скрипучий голос с одышкой.

— Евгения Степановна! — громко проговорил я. — Откройте, милиция!

Замок щёлкнул, дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая худощавая бабулька со строгим учительским взглядом. Подбородок вздёрнут, сразу видно — эта женщина всю жизнь командовала и до сих пор просто не умеет разговаривать по-другому.

— Какая такая милиция? — прищурилась она. — Полиция уж давно.

— Думал, так понятнее будет, — улыбнулся я и показал удостоверение. — Я вообще из Следственного комитета.

— Ну, проходи. А это тоже с тобой? — она кивнула на Светлану.

— Я из МВД… — Светлана потянулась за корочками.

— Да не надо, люди вы хорошие, сразу видно, — отмахнулась старушка и посмотрела на нас обоих с прищуром, в котором мелькнуло что-то озорное. — Женаты или ещё думаете только?

— Да мы… — Светлана задохнулась от возмущения. — Мы просто коллеги!

— Да ладно, я же вижу. Хорошая пара, смотритесь ладненько.

— Нет, мы пока ещё не женаты, — сказал я, отсекая дальнейшие расспросы.

Светлана метнула в меня взгляд, от которого можно было прикуривать.

— Не надо так шутить, — прошипела она. — Мы просто коллеги.

— Хе-хе, — проскрипела старушка. — Вижу-вижу. Ну, проходите. По какому делу?

Мы прошли на кухню. Маленькая, тесная, с клеёнкой на столе и настенным календарём за прошлый год. На подоконнике стояли банки с вареньем, а на холодильнике сидел фарфоровый кот с отбитым ухом. Евгения Степановна налила нам чаю в тонкие фаянсовые чашки с блюдцами. Я не стал отказываться, присел, отхлебнул не спеша и только тогда начал:

— Евгения Степановна, вы ведь были воспитателем в детском доме. У вас рос Виктор Ордынцев, Витя. Помните такого?

Старушка дёрнулась. Замерла с чайником в руке, будто провалилась куда-то. Потом медленно поставила чайник на стол и проговорила:

— Ну как же. Кто ж не помнит этого душегуба. Стольких людей потом загубил.

Голос у неё сбился.

— А что вы так переживаете? — мягко спросила Светлана.

— Ну как же. Я была воспитатель. За него, выходит, отвечаю. Недосмотрела, недоглядела, где-то что-то упустила. Монстр вырос. Ведь родился-то он нормальным. Каждый рождается нормальным. А вот в зависимости от среды, от воспитания — потом и получается. Либо человек, либо зверь. А я, стало быть, зверя вырастила.

— Вы так на себя это не берите, — сказала Светлана. — У него были серьёзные травмирующие факторы. Мать его регулярно избивала, прижигала ему окурками плечи. А уже потом он оказался в детдоме, когда мать погибла. Сгорела в кровати. Сигарета в постели, насколько я помню из материалов.

Старушка посмотрела на Светлану долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взор на меня. И тихо сказала:

— Только вот мать его вряд ли погибла от сигареты. Даже так скажу — точно не от неё.

— Как это? — удивилась Светлана.

Я молчал. Сидел и слушал.

— Однажды Витя убил голубя, — заговорила Евгения Степановна, и голос у неё стал грустным, она явно рассказывала это не впервые, но каждый раз заново переживала. — Просто взял палку. Голубь прилетал к ребятишкам, клевал семечки, привык — ручной почти. А Витя подошёл и забил его. Спокойно, без всякого выражения на лице. Я тогда, помню, была готова сама его отходить этой палкой. Схватила, замахнулась, забыв про всю этику, про правила, про законодательство наше…