Господин следователь 16 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич

А ведь я просил, чтобы кроме супчика ничего не давали! Вот, пропустили мимо ушей, я недоглядел, а мне теперь ждать. Ладно, время у меня есть, главное, чтобы не помер мой подследственный, не поведав причины, по которой он убил Синявского. Конечно, если помрет, укажу, что признание в убийстве им сделано, сыщики свои рапорта напишут, дело закроем, преступление раскроем, но все равно, неприлично.

Вру. Мне самому нужно понять — почему коллежский советник пошел на убийство Синявского? Догадываюсь, что это как-то связано с погибшим (или пропавшим без вести?) поручиком Дорониным, но догадка, это не то, или не совсем то, что реальный факт. Догадки хороши пока гипотезы набрасываешь, а не тогда, когда дело ведешь.

В ожидании, пока отставной чиновник оклемается, занялся очерком, в котором описывал идеи британского разведчика Мак-Грегора. Наволоцкий мне еще кое-что добавил для размышления. Например — попытку англичан привлечь на свою сторону Персию, пообещав им Закавказье. Но Закавказье, вроде бы, они Турции собирались пообещать? Или я что-то путаю?

Нет, не путаю. Дельная мысль у бриттов обещать кому-то шкуру еще не убитого медведя, а когда медведь будет убит, оставить все себе, а вчерашние союзники еще и между собой подерутся, на радость Туманному Альбиону. Британия, заманивая Россию в Антанту, обещала ей передать контроль над Босфором и Дарданеллами, но спустя много-много лет, когда империя перестала существовать, выяснилось, что в реальности никто ничего не собирался передавать.

Пока работал над «Поучениями генерала Мак Грегора», мой подследственный окончательно оправился, пришел в себя, и теперь был готов к допросу.

Илья Александрович не слишком-то изменился, но, по крайней мере, выглядел не стариком, собирающимся умирать, а просто изможденным пожилым человеком.

— Здравствуйте, господин Доронин, — кивнул я задержанному на табурет, прикрепленный к полу.

И снова поностальгировал, вспоминая родной Череповец, оставшийся в прошлом, и расшатанный табурет в полицейском участке.

— Я ваш следователь, фамилия моя Чернавский, — представился я, потому что в прошлый раз свою фамилию подозреваемому не назвал, а это неправильно. Титул и чин пропустил умышленно, потому что мои петлицы он и так видит, а «графство» в тюремной камере звучит смешно: — Веду дело по факту убийства господина Синявского. В прошлую нашу встречу вы признали себя виновным в совершении данного преступления. Мне можно занести ваше признание в протокол, или у вас имеются какие-то уточнения, возражения?

— Сразу скажу, что мерзавца я убил с заранее обдуманными намерениями, и угрызений совести по этому поводу не испытываю, — заявил мне Доронин. — Жил майор не как человек, и умер, как бешеная собака. Запишите, а я вам все подпишу, и больше мне вопросов не задавайте. Устал я… И вы, господин следователь, можете на меня лишнее время не тратить. А желаете, я вам в вашем протоколе распишусь, в конце каждой страницы, а вы уж потом сами все впишете, что вам нужно?

— Нет, Илья Александрович, так нельзя. А Синявский, он не майор, а поручик, — поправил я подследственного. — Майором для солидности представлялся, чтобы пыль в глаза пускать. Все-таки, поручик для его возраста несолидно, а майор — самое то. Как-никак штаб-офицерский чин.

— А мне все едино. Подлец, он в любом чине подлецом остается.И убил я его намеренно.

Эх, Илья Александрович, сам ты себе сразу пожизненную каторгу шьешь. Умысел на совершение убийства, никакого сожаления и раскаяния. Сейчас отставному коллежскому советнику все равно — хоть виселица, хоть плаха, но что потом?

Нет, пожизненную каторгу ему не назначат, но с таким отношением к своей судьбе годиков… восемь он огребет. Или пять. Но это как адвокат постарается, в каком настроение присяжные заседатели придут, что суд решит. Вот только, если подсудимый во время процесса будет настаивать, что замыслил преступление давно, и явился с конкретной целью убивать, никто его спасать не станет.

А у Доронина депрессия, когда ни с кем говорить не хочется. И вещать пожилому человеку, что он жив, что нужно радоваться самому факту существования, и жить дальше, бесполезно.

— Илья Александрович, понимаю, что вам сейчас ни с кем общаться не хочется, но в двух словах… Синявский вам что-то пообещал или в чем-то вас убеждал? Он ведь себя за участника Ахал-Текинской кампании выдавал, верно, говорил, что был знаком с Александром Ильичом, уверял, что ваш сын жив?

Судя по быстрому взгляду, который бросил на меня Доронин, я угадал верно. А что здесь угадывать-то? Илья Александрович ходил на спиритические сеансы вовсе не для того, чтобы пообщаться с сыном, ушедшим в иной мир, а чтобы убедиться, что сына там нет. А такие мрази, как Синявский, умеют находить болевые точки в душе человека, а потом умело ими манипулировать.

Но у отставного коллежского советника все равно не было желания разговаривать. Он только губы скривил и хрипловато буркнул:

— Я сказал, записывайте, как вам угодно, а я подпишу. И чем скорее меня на каторгу отправят, тем лучше. Видеть я никого не хочу, и разговаривать ни с кем не желаю.

— Возраст у вас не тот, чтобы на каторгу идти. Да и обидно, что за негодяя придется наказание получать.

Вот ведь, пытаюсь я его разговорить, пытаюсь. А от него, словно горох от стенки. Никакого понимания текущего момента. Напомнить, что я ему доброе дело сделал, похороны жены оплатил? Неблагородно, конечно напоминать о добром деле, так я в благородство не играю, я дело делаю.

И как мне человека из депрессии вывести? Обычно, в таких случаях, ходят к психологам, пьют антидепрессанты, но у нас эпоха иная, все сами, без наворотов и науки. На дворе последняя четверть девятнадцатого века, доктор Фрейд еще свое учение не создал, и химия у нас не на том уровне, чтобы пилюли от плохого настроения создавать.

Подождать недельку-другую, может и отойдет, но лишний раз идти в предварительную тюрьму желания нет. Я тут и так почти что сиделец. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Поэтому я встал, открыл дверь и подозвал надзирателя, ошивавшегося в коридоре, рядом с камерой. Ему бы полагалось подальше стоять, возле решетки, перегораживавшей коридор, а он тут. Неужели пытается что-то подслушать? Нет, скорее всего, переживает за молодого следователя, оставшегося один на один с убийцей, тем более, что у следователя батюшка большой начальник.

— Братец, ты же сумеешь нам в допросную чаю организовать? — спросил я, а дождавшись изумленного кивка надзирателя, дополнил и уточнил заказ: — Чаю покрепче, не из банного веника, и чтобы стаканы чистые были, и лафитник водочки. И булку белую, можно с маслом.

Свое распоряжение закрепил темно-зеленой «трехой», а потом добавил к ней еще и беленький рубль.

— Сдачи не надо, — зачем-то сказал я, прекрасно зная, что сдачи в таких учреждениях не дают.

Цены в тюрьмах другие, повыше, нежели на воле, но на четыре рубля можно и тут банкет организовать, а не то, что пару стаканчиков чая и рюмку водки. Водку я с подследственным пить не стану, нельзя, а вот чайку попью. Разумеется, чаепитие тоже не приветствуется, но прямого запрета нет, а заказ я делаю за свой собственный счет. Стало быть, в получении взятки в виде чая с булкой меня никто не обвинит, а по всему остальному пусть идут лесом.

Сделав заказ, я уселся напротив подозреваемого, помолчал, потом попросил:

— Илья Александрович, пока чай ждем, мне нужно ваши данные записать.

— Приставучий вы, господин следователь. Я же вам сказал, что нет у меня желания разговаривать. Это я не только про вас, про всех.

Спорить и уговаривать не стал, а только кивнул, открывая протокол и начиная заполнять шапку. — Значит, Илья Александрович Доронин, православный, шестидесяти…

— Шестидесяти трех лет, — подсказал Доронин. Горько усмехнувшись, добавил: — Вдовец.

Остальное я уже знал. Потомственный дворянин, отставной чиновник МПС, коллежский советник. Можно потихонечку задавать наводящие вопросы.