Рвавшуюся привычную фразу про то, что гуманизмом в детстве некоторые мальчики занимаются, произнести я не успел.
— Ты, Ваня, представляешь интерес. Серьёзный интерес. К такому фигуранту будут пробовать и уже пробуют подобраться многие и по-разному. С открытками, с приглашениями в театры и кино… И вот так.
Он положил передо мной конверт. Вскрытый.
— На адрес госпиталя пришло, для тебя. Мы проверили. Работа такая, — он не извинялся, он констатировал факт. — Посмотри. Яда нет, это мы тоже проверили.
Я сглотнул. Ну да, интересных фигурантов изучали по-разному. Многих — уже после вскрытия.
В конверте из обычной обёрточной бумаги нашлись два фото. Чёрно-белых, конечно, но в чём-то даже высокохудожественных. Вот только мне было не до композиций, экспозиций, перспектив и игры светотеней. Потому что перспектива, судя по этим двум кадрам, была отвратительной. А в игре побеждали тени.
На первом снимке хохотала, запрокинув голову, Оксана. Они стояли с Плетнёвой напротив крыльца, над которым в кадре была часть щита с надписью «Школа хирургов имени Николая Ивановича Пирогова».
На втором моя жена стояла у газетной тумбы, читая передовицу «Правды». Лицо её было каким-то строгим, задумчивым, внимательным. Это был сквер на перекрёстке Осипенко и Ново-Садовой, метров двести от госпиталя.
Очень портили оба снимка и мою кардиограмму нарисованные поверх контуры прицельных приспособлений. Судя по V-образной прорези целика, это был карабин Маузера.
В мою жену целились фашисты.
И в Тамбове, и здесь, в Куйбышеве.
