Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор

Его задачей было управлять спектаклем.

Началась сборка. Самый страшный этап. Монтаж тяг.

Его можно сравнить с тем, как я дал бы Прошке задачу продеть нитку в иголку. А иголка находится на другом конце извилистой трубы длиной в полметра, и ее не видно. При этом, таких ниток — двадцать штук. И они не должны перепутаться.

Я использовал тончайшие стальные тросики, сплетенные из струн для музыкальных инструментов. Пропуская их через полый ствол, через ветви и сучки, я смазывал их графитом, чтобы скользили.

— Тяни, — шептал я сам себе, чувствуя кончиками пальцев натяжение. — Только не порвись…

Это была пытка. Тросики застревали, цеплялись за неровности пайки внутри трубок. Приходилось вытаскивать, смазывать, пробовать снова. Я работал по ночам, когда в усадьбе наступала полная тишина, и никто не мог сбить меня с ритма.

Никто, кроме Доходяги.

Кот, окончательно освоившийся в роли хозяина лаборатории, считал своим долгом контролировать процесс. Он спал прямо на столе, устроившись на ворохе чертежей, под теплым светом лампы. Его черная шерсть лоснилась, а мерное мурлыканье действовало лучше любого метронома. Что удивительно, он шкурой чувствовал, куда ему точно нельзя лезть, поэтому хозяйничал не сильно мешая мне.

Но иногда охотничий инстинкт брал верх.

Я как раз натягивал тросик для ветки великой княжны Анны, когда увидел краем глаза черную молнию. Лапа с выпущенными когтями метнулась к дрожащей стальной нити.

— Нет! — рявкнул я, перехватывая мохнатого диверсанта в последний момент.

Тросик спружинил, благо уцелел.

Доходяга, повиснув в моей руке, посмотрел на меня с невинным удивлением: «А что такого? Я думал, мы играем».

— Брысь! — я ссадил его на пол. — Еще раз увижу на столе — отправлю мышей ловить в подвал к крысам!

Кот фыркнул, дернул хвостом и с достоинством удалился на стул, откуда продолжил наблюдать за мной с выражением оскорбленного величия.

— Шикаешь на него, а сам без него скучаешь, — усмехнулся Кулибин, заглянувший проведать меня.

— Он — хаос, — буркнул я, возвращаясь к работе. — А мне нужен порядок.

— Жизнь — это и есть хаос, Григорий. Ты сам хотел сделать дерево живым. Вот тебе и помощник.

Через месяц механизм был собран. Внутри каменного основания тикало латунное сердце. От него, как нервы, разбегались стальные нити, исчезая в золотом стволе.

Я проверил ход каждого рычага, смазал каждый шарнир, подключил тяги к бутонам.

Оставалось только одно: вставить портреты и запустить время. Но это я оставил на финал.

Я сидел перед своим творением, чувствуя усталость в плечах и пустоту в голове. Я сделал все, что мог. Теперь это была сложнейшая машина, одетая в золото и драгоценные камни. Механическое сердце, готовое забиться по моей команде.

Доходяга запрыгнул на колени и ткнулся мокрым носом мне в руку. Я почесал его за ухом.

— Ну что, зверь, — сказал я ему. — Кажется, мы справились.

Кот замурлыкал.

Декабрь в Петербурге — это ужасное время. Там, снаружи, город превратился в ледяной склеп, где любой неосторожный вдох обжигал легкие.

Две голландские печи жарили так, что воздух казался вязким. Я сидел в одной рубашке, с закатанными рукавами, и все равно чувствовал, как по спине стекает струйка пота. Для «Древа» нужен был идеальный микроклимат. Никакой влажности или перепада температур. Металл — капризная девка: чуть сквозняк, и допуски поплывут, шестеренки начнут закусывать, а эмаль покроется конденсатом.

На массивном дубовом верстаке, расчищенном от стружки и чертежей, лежало «Древо». Пока еще оно напоминало останки диковинного механического зверя.

Доходяга, разморенный жарой, валялся на стуле, вытянув лапы. Он даже не храпел, а издавал какой-то присвист, словно стравливал лишнее давление парового котла. Ему было хорошо.

Я протер руки спиртом, удаляя жир, и надел тонкие хлопковые перчатки. Пришло время ювелирной сборки.

— Ну-с, приступим, — голос утонул в стенах.

Первым делом — сердце.

Яшмовое основание, напоминающее обломок скалы, уже прогрелось до комнатной температуры. В его чреве зияла высверленная полость. Я взял блок механики. Латунная рама, на которой крепились пружинный двигатель, система шестерен и программный вал. Это была квинтэссенция моих знаний из двадцать первого века, переложенная на технологии девятнадцатого века. Банальная кинематика.

Механизм вошел в камень с плотным, маслянистым звуком «чпок». Идеальная посадка. Я специально оставил зазор в десятую долю миллиметра на тепловое расширение, заполнив его смазкой. Теперь крепеж. Стальные винты с потайными головками. Я завинчивал их медленно, чувствуя сопротивление резьбы, боясь перетянуть и пустить трещину по камню. Яшма твердая, но хрупкая. Одно лишнее усилие — и месяц работы пойдет Доходяге под хвост, фигурально выражаясь.

Щелчок. Еще пол-оборота. Стоп.

Я выдохнул, только сейчас заметив, что не дышал последние минуты. Сердце встало на место.

Теперь — нервная система.

Ствол дерева. Золотая оболочка, скрывающая внутри пучок стальных тросов и тяг. Это была самая муторная часть. Мне предстояло соединить каждый тросик, торчащий из «корней», с соответствующим рычагом на программном валу.

Я надел бинокуляры — мою гордость, собранную из линз для телескопа. Мир сузился до пятна света от масляной лампы.

Двадцать тяг. Двадцать каналов управления.

Я подцепил пинцетом первую струну. Это ветка Николая. Будущего императора. «Палкина», как его назовут потомки в моем будущем. В металле, он был всего лишь рычагом номер три. Я завел петлю тросика на крючок кулачка, зафиксировал микроскопическим шплинтом.

Руки не дрожали. Дрожь была где-то в желудке. Я знал историю этих людей. Я знал, чем закончат те, чьи портреты мне предстояло оживить. Александр умрет в Таганроге (или уйдет в скит, кто его разберет), Константин отречется, Николай раздавит восстание на Сенатской площади. А Михаил просто будет жить.

— Третий готов, — пробормотал я.

Работа шла медленно. Тяги путались, норовили выскользнуть. Приходилось работать двумя пинцетами, задерживая дыхание на моменте фиксации. Шея затекла так, что при попытке повернуть голову в позвоночнике хрустело.

Доходяга на стуле открыл один глаз, посмотрел на меня с немым вопросом: «Ты все еще возишься, кожаный?», зевнул во всю клыкастую пасть и снова отключился. Ему было плевать на судьбы династии. Его больше волновало, когда дадут сливки.

Когда последняя тяга была закреплена, я позволил себе распрямиться и размять плечи. Скелет был собран. Механическая марионетка получила свои нити. Осталось дать ей лица.

На столе стояла шкатулка красного дерева. Посылка от Кипренского.

Я открывал ее с чувством, с которым сапер открывает неизвестный взрыватель. Орест был гением, но гением запойным и порывистым. Мог ли он выдержать размеры? Не поплыла ли эмаль?

Внутри, на черном бархате, лежали двадцать крошечных овалов.

Я взял лупу.

— Сукин ты сын, Орест, — вырвалось у меня восхищенное ругательство. — Ты дьявол.

Он сделал невозможное. На пластинках размером с ноготь мизинца была глубина. Были тени. Был воздух. И это при том, что он еще ни разу не делал ничего подобного. Гений!

Вот Александр I в мундире с эполетами, какой-то домашний, чуть уставший, с загадочной поволокой в глазах, о которой писали все мемуаристы. Кипренский поймал этот взгляд — переплетение меланхолии и скрытой силы.

Вот взъерошенный Константин с нервным тиком у рта, который художник гениально превратил в чуть ироничную усмешку.

А вот Николай. Совсем мальчишка, правда взгляд прямой, жесткий. Оловянный солдатик, который станет железным колоссом.

Я начал вставлять портреты в золотые бутоны. Это требовало ювелирной точности. Каплю специального клея в гнездо. Аккуратно, пинцетом с мягкими губками, опустить эмаль. Прижать. Подержать десять секунд.

Бутон за бутоном. Ветка за веткой. Древо обретало память.