Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

— Вы… — голос Кольберга дрогнул, потеряв всю свою театральную спесь. Он судорожно сглотнул, воротник его безупречного мундира вдруг показался ему слишком тесным. — Вы не имели никакого права оглашать это здесь! Это дела чести, а не салонная сплетня!

— Дела чести, господин барон, требуют честного поведения во всем, — я говорил тихо, но благодаря акустике зала и наступившей вокруг нас тишине, каждое мое слово падало, как тяжелая монета на мраморный пол. — А пытаться публично оскорбить человека, который уже принял ваш вызов — это удел трусов, ищущих дешевой славы перед дамами. Или вы надеялись, что я выйду из себя, ударю вас при свидетелях, и тогда меня просто арестуют до всякой сатисфакции? Весьма… прагматичный подход для гвардейца. Матушка подсказала?

В толпе зевак кто-то отчетливо ахнул. Несколько ярославских дворян, стоявших поблизости, неодобрительно покачали головами, глядя на ярославского франта. Я бил наверняка, разрушая саму основу его репутации — репутацию бретера и храбреца. Теперь, что бы он ни сделал, он будет выглядеть в глазах общества либо трусом, избегающим честного поединка, либо маменькиным сынком, не способным самостоятельно вести свои дела.

— Я убью вас! — прошипел он, инстинктивно дернувшись к эфесу сабли, которой, к счастью для него, при парадной бальной форме не полагалось. Его глаза налились кровью от бешенства и бессилия.

— Посмотрим, — равнодушно пожал плечами я. — Но пока что вы лишь сотрясаете воздух.

Я почувствовал, как Настя, стоявшая всё это время рядом ни жива ни мертва, легонько потянула меня за рукав фрака. Её пальцы были ледяными. Я накрыл её руку своей, чуть сжал, передавая спокойствие, и перевел взгляд на растерянную свиту барона.

— Господа офицеры, — обратился я к ним с легким, снисходительным поклоном. — Рекомендую вам увести вашего друга, пока он не наговорил на еще одну пулю. Воздух здесь, у окон, слишком свеж для его разгоряченной натуры. Ему бы выпить воды.

— Вы грубите! И поведение такое неприемлемо, — сказал один из замешкавшихся офицеров.

Явно же это были дружки Кольберга по полку. Все в гусарских мундирах.

— Прошу простить меня, если кого задел. Но и вы, господа, явно же потворствуете неприемлемому. А свои споры с господином Кольбергом мы решил у барьера, — сказал я. — Что касается гусаров, а тут, как я вижу немало представителей этого доблестного рода войск, то у меня была песня, посвященная вам, точнее всем кавалергардам.

— Любопытно, — сказал один из офицеров.

И пока на него с осуждением смотрели многие, я поспешил продекламировать стихи этой песни:

— Кавалергарды, век недолог,

и потому так сладок он.

Поет труба, откинут полог,

и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный,

но командир уже в седле…

Не обещайте деве юной

любови вечной на земле!..

Пока они смаковали текст, испытывая катарсис от услышанного. Я элегантно, словно мы только что обсуждали погоду или новый сорт китайского чая, поставил свой пустой бокал на поднос застывшему соляным столбом лакею. Затем галантно предложил Насте руку.

— Господин Дьячков! Вот вы где! Прошу простить, господа, но нам нужно чрезвычайно скоро поговорить, — сказал подошедший к нам Аркадий Игнатьевич.

— Спасибо, — сказал я ему, когда мы отошли.

— Всегда спасать не смогу, — сказал он.

— Да и не надо, уже отбился. Но вот примирение на дуэли вряд ли случиться, — сказал я.

— Еще два дня… может что-то измениться. Вам нельзя погибать, тем паче, если есть какие иные задумки военные, как та пуля, — сказал Ловишников-младший. — И простите, Анастасия Григорьевна, что первым делом не восхитился вашей несравненной красотой.

Аркадий заговорщицки приблизился к моей жене, но так, чтобы и я слышал, что он скажет, произнес:

— Вы самая красивая женщина в здешнем собрании. И, я, смея считать вас с господином Дьячковым, своими друзьями, хотел бы испросить о девице Покровской. Батюшка мыслит сватать меня к ней, — говорил Аркадий.

— Поспешно девицу отдают, — усмехнулась Настя, посмотрев на меня, как на виновника. — Но думаю, что она весьма привлекательная и с шармом.

— Да? Поищу этот шарм, — сказал Ловишников задумчиво.

— Может в саду спрятался? — сказал я.

— Кто?

— Шарм, — шутил я.

Потом мы заливисто, так, что пришлось сдерживаться, рассмеялись и привлекли внимание собравшихся.

— Дорогая, мне кажется, заиграли мазурку. Вы обещали мне этот танец, — громко, с улыбкой произнес я.

Мы прошли через половину зала, прежде чем Настя смогла заговорить.

— Боже мой, — прошептала она, едва шевеля побелевшими губами. Её всю колотило от нервного напряжения. — Дуэль? Скажи мне, что ты это просто выдумал, чтобы осадить его! Умоляю тебя, скажи, что это неправда!

— Я разве же не говорил тебе об этом недоразумении?

— Я была уверена, что она не состоится… — Настя посмотрела мне в глаза, не сделала нужного движения в танце, которое предусматривало разворот. — Я только начала тебя обретать. Я… Ради меня, не бейся. Попроси прощения, на том все сойдет, ведь баронесса не позволит…

— Вопрос чести, Настя. И больше никогда не пробуй влиять на такие вот мои решения, — сказал я, остановившись.

На нас смотрели, нас обходили другие пары.

— Это неприлично, давай танцевать, — улыбнувшись, сказал я.

А ведь даже не подумал о том, что могу не уметь танцевать мазурку, или полонез, которые еще бытовали между вальсами. Ноги и руки делали ровным счетом то, что и должны.

А после танца, я бережно повел её в сторону небольшого алькова, скрытого за раскидистыми пальмами в кадках, где было чуть меньше света и чужих любопытных глаз.

— Я обещал тебе, что буду образцом светских приличий, радость моя, — я остановился и посмотрел ей прямо в глаза, стараясь говорить максимально мягко, но твердо. — И я свое слово сдержал. Я не стал устраивать драку. Но в этом времени, в этом обществе… некоторые вопросы решаются только так. Его мать затеяла опасную игру, а он стал её послушным орудием. Если бы я промолчал сегодня, завтра нас бы сжили со свету сплетнями, а послезавтра он бы всё равно нашел повод придраться. Лучше я буду контролировать правила этой игры, чем позволю им диктовать свои.

— Но он же военный! Кавалергард! Он с детства учился стрелять и фехтовать! — в глазах Насти блеснули слезы.

— Я знаю, — я ласково коснулся её щеки, стирая намечающуюся слезинку большим пальцем. — Но он молод, горяч и глуп. А я… я кое-что повидал в этой жизни, девочка моя. Поверь мне, стрелять по мишеням и стоять у барьера под прицелом человека, который не боится смерти — это две совершенно разные науки. И вторую он еще не проходил. Не слышал я о ратных подвигах этого гусара.

Я улыбнулся, стараясь вложить в эту улыбку всю уверенность, на которую был способен. Мне нужно было успокоить её любой ценой. А самому… самому предстояло всерьез подумать о том, где раздобыть к завтрашнему дню приличный комплект лепажевских дуэльных пистолетов. И, желательно, надежного секунданта, который не упадет в обморок при виде крови. Аркадий подарил пару дуэльных пистолетов. Но считается плохой приметой пользоваться купленными не самим. Или… К черту приметы!

— Но будет нам прятаться. Пошли и покажем всем, что шутки шутить и задевать Дьячковых себе дороже, — сказал я.

Потом вы вышли из закуточка и тут же окунулись в море. Осталось показать, что мы тут не кильки, но акулы. И я, взяв за руку Настю, решительно «поплыл» мимо «рыб», «осьминогов», откровенных раков и креветок, кто и скользкая устрица. Но я — акула!