Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

Чкалов обернулся к Смушкевичу. Тот кивнул.

— Я там не был. Яков Владимирович был. И те, кого я назвал. Денисов, Лакеев.

Смушкевич потёр руку.

— Под Мадридом, ноябрь тридцать шестого. Мы ещё не знали, как они работают. Летали тройками, как учили. Звено «чаек» против звена «мессеров».

Он помолчал.

— Мы шли на одной высоте, в строю. Они появились сверху, со стороны солнца. Мы их увидели, когда они уже пикировали. Первый удар, двое наших горят. Третий разворачивается, пытается уйти на горизонталь. Они не преследуют. Уходят вверх, набирают высоту, снова пикируют.

— Сколько длилось?

— Минуту. Может, полторы. Трое наших сбиты, один ранен, выпрыгнул с парашютом. Немцы ушли без потерь.

Тишина. Фадеев стоял бледный.

— Потом мы учились, — продолжил Смушкевич. — Не сразу, ценой крови. Поняли: нельзя с ними на горизонтали. Нельзя в лоб. Только сверху, только внезапно, только удар и уход. Но пока поняли, потеряли половину.

— Почему не передали опыт? — спросил Сергей.

— Передали. Докладные записки, разборы, рекомендации. Всё ушло в наркомат.

— И?

— И лежит в наркомате. Комиссия рассмотрит. Комиссия рекомендует. Комиссия внедрит. Когда рассмотрит? Когда успеет.

Чкалов ударил кулаком по столу. Чертежи подскочили.

— Поэтому школа! Не ждать, пока комиссия рассмотрит. Учить сейчас, тех, кто завтра поведёт в бой. Один инструктор из Испании и двадцать лётчиков. Через три недели двадцать лётчиков знают то, что знает инструктор. Через полгода двести. Через год, две тысячи.

Он провёл пальцем по столу, рисуя невидимые схемы.

— Второй: взаимодействие. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Не отрываться, не терять из виду. Если ведомый потерял ведущего, он мёртв. Это вбивать, пока не станет рефлексом.

— Третий?

— Стрельба. Не по конусу, по цели. Буксируемая мишень на реальных скоростях. Ракурсы, упреждения, дистанции. Сто выстрелов в день, каждый день. Пока рука не запомнит.

Сергей слушал. Всё правильно. Всё то, что будут делать потом, после катастрофы сорок первого. Когда оставшиеся в живых научатся сами, на собственных ошибках, оплаченных кровью.

— Сколько человек одновременно?

— Двадцать. Больше не потянем, инструкторов мало. Но двадцать каждые три недели, это триста в год. Если запустить весной, к зиме триста обученных. К лету сорок первого шестьсот.

— Мало.

— Мало. Но эти шестьсот вернутся в полки и будут учить остальных. Командиры эскадрилий, звеньев. Множитель. К сорок второму три-четыре тысячи.

— В сорок втором поздно.

Чкалов остановился.

— Знаю. Но раньше никак. Нет инструкторов, нет базы, нет самолётов. Это не из воздуха берётся.

Сергей подошёл к окну ангара. Маленькое, грязное, сквозь него едва видно поле. Снег всё шёл.

— База где?

— Здесь. Центральный аэродром. Машины есть, полоса есть, казармы рядом.

— Инструкторы?

— Я. Ещё трое из Испании. Денисов, Лакеев, Якушин. Все живые, все помнят.

Сергей обернулся. Хотел спросить про Грицевца — и вспомнил. Сентябрь. Авария при посадке. Четыре месяца назад.

— Грицевец?

Чкалов помрачнел.

— Погиб. В сентябре, на Халхин-Голе. Авария при посадке, чужой самолёт выкатился на полосу. Двенадцать побед, дважды Герой — и такая смерть.

Сергей кивнул. Он знал. И не успел.

— Кто ещё нужен? — спросил Чкалов, меняя тему. — Из молодых. Кто не был в Испании, но понимает.

— Фадеев, вы женаты?

Лейтенант вздрогнул снова.

— Никак нет, товарищ Сталин.

— Дети?

— Нет.

— Хотите учиться воевать, а не учить летать по кругу?

Фадеев сглотнул.

— Так точно, товарищ Сталин.

— Яков Владимирович. Заберите его. Инструктором инструкторов. Молодой, незашоренный, схватывает быстро. Пусть учится у Чкалова, потом будет учить сам.

Смушкевич кивнул. Фадеев стоял, не веря.

— Когда начинать? — спросил Чкалов.

— Февраль. Первая группа в феврале. Пишите докладную: структура, программа, сроки, люди. Смушкевичу на стол к пятнадцатому. Финансирование найдём.

— Есть.

Чкалов помолчал.

— Товарищ Сталин. Ещё одно.

— Да?

— Мало учить тактике. Нужно учить думать. Немцы сильны не потому, что летают лучше. Они сильны потому, что каждый лётчик знает, зачем он в воздухе. Не приказ выполняет, а задачу решает.

— Объясните.

— Наш лётчик получает приказ: прикрыть бомбардировщики. Он прикрывает. Летит рядом, смотрит по сторонам. Появились «мессеры», он ввязывается в бой. Бомбардировщики без прикрытия, их сбивают.

Чкалов подошёл ближе.

— Немецкий лётчик получает задачу: бомбардировщики должны дойти до цели. Появились наши истребители, он оценивает. Сколько их, где, какая высота. Если может связать боем и дать бомберам уйти, связывает. Если не может, уводит бой в сторону, даёт бомберам время. Он не приказ выполняет. Он думает.

— Этому можно научить за три недели?

— Нет. Но можно начать. Разборы полётов, задачи на планшете, ситуации. Каждый вечер вопрос: что бы ты сделал? И почему?

Сергей смотрел на него. Чкалов говорил то, что будут говорить лучшие командиры через год, через два. Покрышкин, Кожедуб, Речкалов. Те, кто выживет и научится.

— Включите в программу.

— Есть.

— И ещё. — Сергей сделал шаг к нему. — Вы сказали: учить драться. А сами когда дрались?

Чкалов усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

— В тридцать седьмом. Учебный бой над Тушино. С тех пор только испытания.

— Это неправильно.

Усмешка погасла.

— Испытатель, который три года не был в строю, забывает, как там. Поговорите со Смушкевичем. Месяц в строевом полку, на западе. Без газет, без парадов. Полетаете с молодыми, посмотрите, чему их учат. И чему не учат.

Чкалов моргнул.

— Товарищ Сталин, я…

— Вы нужны живым. Но и нужны знающим. Согласны?

Пауза. Чкалов глянул на Смушкевича. Тот пожал плечами.

— Согласен.

— Апрель. После запуска курсов. Месяц в строевой части, потом обратно. И ещё одно.

— Да?

— Не лезьте под пули. Вы мне нужны как учитель, не как герой. Героев у нас хватает. Учителей нет.

Чкалов кивнул медленно.

Вышли из ангара. Снег повалил гуще, хлопьями, залепляя лицо. Охрана подогнала машину к самым дверям. Смушкевич остался внутри, у него ещё дела.

Чкалов шёл рядом. У машины остановился, тронул Сергея за рукав. Жест неуставной, но Чкалов всегда был такой.

— Товарищ Сталин. Ещё одно.

— Да?

— В декабре тридцать восьмого вы запретили мне лететь. На И-180, первый экземпляр. Я тогда не понял. Злился. Думал, не доверяет, держит на земле, как ценную вещь.

Сергей молчал. Снег падал на плечи, на фуражку, таял на щеках.

— Потом узнал: двигатель отказал. На той машине, на которой я должен был идти. Лётчик погиб.

— Да. Молодой был. Двадцать шесть лет.

Чкалов вздрогнул. Откуда Сталин знает возраст погибшего испытателя?

— Вы знали?

— Знал.

— Откуда?

Сергей посмотрел ему в глаза. Светлые, прямые, без хитрости и страха. Глаза человека, который не привык бояться и не умел лгать.

— Не могу сказать. Просто знал.

Чкалов молчал долго. Снег ложился на его куртку, на шлем, который он всё ещё держал в руке.

— Вы многое знаете, — сказал он наконец. — Такое, чего знать не должны. Про войну. Про июнь. Про немцев. Люди говорят разное. Одни говорят, что вы гений. Другие, что безумец. Третьи…

Он замолчал.

— Третьи что?

— Третьи говорят, что вы не тот человек, который был раньше.

Сергей не отвёл взгляда.

— Я и не тот.

Чкалов кивнул. Принял, не понял, но принял.

— Спасибо, — сказал он. — За жизнь.

— Живите, Валерий Павлович. Учите других жить.

Чкалов козырнул. Развернулся и пошёл к ангару. Широкая спина, уверенный шаг. Белые хлопья оседали на меховой куртке и не таяли.

Сергей сел в машину. Власик захлопнул дверь, и звуки снаружи отрезало. Тепло, тишина, запах кожи и бензина.