Виктор Семёнович долго молчал, а потом он добавил:
— До сих пор иногда снится. Лицо его. Молодой совсем, красивый. Он очень испугался и готов был убегать, а я его штыком. Зачем? Из-за какой-то идеи? Не знаю. Разве это было правильно русские рубят русских. Но тогда выбора не было.
После этого он вспоминал, как после боя они наткнулись на брошенный обоз с продовольствием.
— Месяц после этого питались одной кукурузой, ничего другого не было. До сих пор не могу на неё смотреть, — он смеялся, но в смехе слышалась горечь. — А однажды нашли бочку с мёдом. Такой пир был! Красноармейцы ложками ели, прямо из бочки. Я им говорю: осторожнее, животы заболят. А они: товарищ командир, нам теперь ничего не страшно, мы мёду поели.
Потом Виктор Семёнович заговорил о Фрунзе.
— Михаил Васильевич был не просто командир, он был отец родной своим подчиненным. Строгий, требовательный, но всегда заботился, чтобы люди были сыты и одеты. И в бой вёл лично. Таким и должен быть настоящий полководец.
Виктор Семёнович достал из своей сумки фотографию Фрунзе с дарственной надписью и показывал её мне: на пожелтевшем снимке товарищ Фрунзе в кожанке с группой солдат, еще с погонами царской армии.
— Вот я, вот он, — указал пальцем Виктор Семёнович. — Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб на Халхин-Голе. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.
Маша спокойно спала, скоро роды, она очень устает и много спит. А Вера Александровна иногда заходила на кухню, подкладывала нам что-то из еды, приносила свежий кипяток и тихо уходила. Она была маленькой, сухонькой женщиной с добрыми глазами. Я заметил, как Виктор Семёнович смотрит на неё — с нежностью и благодарностью. «Это моя крепость, — сказал он про неё. — Если бы не она, не знаю, выжил бы ли я после всего». После её отъезда в Москву он часто поглядывал на дверь, словно ждал, что она вот-вот войдёт. «Скучаю, — признался он. — Тридцать лет вместе, а привыкнуть не могу. Пусто без неё».
Теперь, оставшись один, Виктор Семёнович ещё больше времени проводил со мной. Мы сидели на кухне до глубокой ночи, пили чай, курили. Иногда он доставал старые фотографии, раскладывал их на столе и комментировал: 'Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб в тридцать седьмом. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.В какой-то момент я спросил Виктора Семёновича не боится ли он смерти. Он задумался, потом ответил:
— Знаешь, сынок, я столько раз смотрел ей в лицо, что привык. На войне, в тюрьме, в госпитале… Смерть — это просто конец жизни. А важно то, что ты после себя оставишь. Вот у нас оказалось что выжил внук. Он надеюсь продолжит род и передаст дальше память о нас.
. Ты вот запомнишь мои рассказы?' Я кивнул. «Ну и хорошо. Значит, не зря прожил».
Мы просидели до утра. Дождь кончился, за окном засветлело. Где-то далеко запел петух, хотя в городе это было редкостью. Виктор Семёнович встал, размял затёкшие ноги.
— Пора и честь знать, — сказал он. — Спасибо тебе, что ты, Егор, молчал больше и слушал. Я хоть немного душу отвел.
Выходя на улицу, я думал о том, сколько же выпало на долю этого человека. Войны, ранения, тюрьма, потеря близких, всё это он вынес с достоинством и продолжал работать. Его рассказы навсегда останутся в моей памяти, как пример стойкости и верности своему делу. А я, прошедший ад Сталинградской битвы, теперь точно знал, что даже в самые тёмные времена есть место мужеству и надежде. И что такие люди, как Виктор Семёнович, настоящие герои, которые не на плакатах, а в жизни, каждый день делают своё дело, не жалуясь и не прося наград.
