Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Тарасов Ник

За спиной, в недрах того проклятого дома, уже вовсю занимался мой костер инквизиции, но снаружи было тихо. Город спал глубоким сном, укутавшись в сырой туман, пахнущий гнилью и дымом печей.

Я шел и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь выжечь им привкус сивухи и гари, застрявший в носоглотке. Мозг, выйдя из режима «бей или беги», переключился на режим «регистратора». Я судорожно осматривал всё вокруг, записывая на подкорку каждый ориентир.

Вот покосившийся забор с выломанными досками, похожий на гнилой ряд зубов. Вот колодец с обледенелым воротом — в темноте он выглядел как виселица. А вот и вывеска трактира, едва различимая в мутном свете луны: «У Петровича». Буквы плясали, написанные пьяной рукой маляра. Запомнить. «У Петровича». Два квартала направо, один прямо. Если будет следствие и придется вести сюда Ламздорфа или кого там еще — я должен найти это место с закрытыми глазами.

Петербург пах бедой. Или, может быть, это я сейчас так фонил: потом, животным страхом и чужой смертью. Мне казалось, что от меня разит за версту. Я потер руки, пытаясь избавиться от фантомного ощущения. Перед глазами, как зацикленная гифка, стоял тот момент: поворот, сухой хруст, тело, оседающее мешком. Этот звук — звук ломающейся ветки — теперь, кажется, поселился у меня в голове на ПМЖ.

У меня на руках кровь. Не в переносном, литературном смысле, когда сокрушаешься об ошибках молодости. А в самом прямом, буквальном и средневековом. Я убил человека. Даже двоих, если считать того, связанного, который сейчас, вероятно, уже задохнулся в дыму.

Ворота Зимнего дворца выплыли из темноты внезапно, словно текстуры прогрузились в последний момент. Теплый, живой свет факелов, пляшущий на мокрой мостовой, показался мне самым красивым зрелищем на свете. Знакомый силуэт караульного, массивные створки с двуглавыми орлами — это был мой периметр. Моя безопасная зона, мой файрвол. Там, за этими стенами, действовали другие законы. Там я был «герром Максимом», полезным винтиком, а не убийцей и заговорщиком.

Егор стоял на своем посту, все так же шмыгая носом-метрономом. Он переминался с ноги на ногу, кутаясь в шинель, и выглядел воплощением скуки.

Я подошел ближе, стараясь держаться в тени, чтобы свет факела не упал на мое лицо слишком ярко. Кто знает, что там написано сейчас? Безумие или страх?

— Явился? — лениво спросил он, сплюнув в сторону. — А тот мужик где?

— Ушел, — коротко бросил я. Голос предательски дрогнул, но Егор, слава богу, списал это на холод. — Долги старые… перетерли.

Егор хмыкнул, потеряв ко мне всякий интерес. Для него я был просто очередным полуночником. Ему было плевать, где шляется «придворный механик», лишь бы не буянил и не лез на рожон. В его картине мира люди уходят в ночь за водкой или бабами, а не за тем, чтобы ломать шеи заговорщикам.

— Ну, проходи, коли так, — он отвернулся, пряча нос в воротник.

Я проскользнул в калитку. Тяжелая створка закрылась за моей спиной с глухим стуком. Щелкнул засов.

Этот звук показался мне слаще музыки Моцарта. Я закрыл глаза на секунду, прислонившись лбом к холодному металлу ворот. Я вернулся.

Двор был пуст. Ветер гонял по брусчатке поземку. Я добрался до флигеля на автопилоте, ноги несли сами, хотя колени подгибались, как шарниры с выработанным ресурсом.

Коридор, моя дверь в конце.

Я полез в карман за ключом. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, как у паркинсоника. Ключ звенел о металл накладки, царапал дерево, но никак не хотел попадать в скважину. Раз. Мимо. Два. Мимо.

— Спокойно, Макс, — прошептал я себе под нос. — Спокойно. Ты уже здесь. Никто не гонится.

С третьей попытки железо вошло в паз. Поворот. Щелк. Еще один оборот.

Я ввалился внутрь, захлопнул дверь и тут же, не снимая сапог, повернул ключ изнутри. Два оборота. Задвижка. Проверил, дернув за ручку. Заперто.

Только тогда я позволил себе расслабиться. Или, точнее, рассыпаться.

Силы кончились. Как заряд батареи на морозе — раз, и ноль процентов. Я прислонился спиной к двери и медленно, по сантиметру, сполз на пол. Ноги просто отказались держать вес тела.

Я сидел на полу, обхватив голову руками, и меня накрыло. Пришел тот самый «отходняк», которого я боялся.

Меня колотило. Зубы выбивали чечетку, которую невозможно было унять, сколько ни сжимай челюсти. В животе скрутился ледяной узел тошноты. Я чувствовал себя так, словно только что выпал из самолета без парашюта, но в сантиметре от земли зацепился за ветку. Живой. Целый. Но внутри — выжженная пустыня.

Я смотрел на свои руки в полумраке комнаты. Грязные, в саже, с въевшейся в кожу копотью. Эти руки только что перечеркнули чью-то жизнь. Страшно и безвозвратно.

«Ты сделал то, что должен был», — прошептал голос рациональности. — «Это была самооборона. Защита проекта и Императора».

Да, конечно. Рациональность всегда находит оправдания. Но тело помнило другое. Тело помнило, как легко ломается человек. И от этого знания хотелось выть.

Потолок моей комнаты во флигеле был выбелен на совесть, но сейчас, в предрассветной мгле, он казался мне экраном старого монитора, на котором мигал курсор фатальной ошибки. Сон не шел. Я лежал на перине, вцепившись в одеяло так, будто это был спасательный круг посреди шторма, а мой мозг, игнорируя усталость и нервное истощение, продолжал компилировать варианты будущего. И каждый следующий билд выглядел хуже предыдущего.

Сценарий первый. Назовем его «Розовая пони».

Пожар в подвале спишут на пьянку. В Петербурге каждый день кто-то горит, тонет или замерзает в сугробе. Полицейские приедут, почешут затылки, найдут два обгоревших трупа и решат, что маргинальные элементы не поделили штоф водки. Дело закроют за отсутствием состава преступления и желающих копаться в золе. Я выдыхаю, продолжаю точить штуцеры и воспитывать будущего императора.

Вероятность — процентов двадцать. И то, если начальник квартала окажется ленивым идиотом, а трупы обгорят до состояния неузнаваемых головешек.

Сценарий второй. «Реализм, бессмысленный и беспощадный».

У того офицера с переломанной шеей были друзья. Соратники по борьбе. Другие имена из той проклятой записной книжки, которая сейчас превратилась в пепел. Они хватятся своего «главного». Придут на явку. Найдут пожарище. И начнут задавать вопросы. А ответы приведут их ко мне. Не потому что я оставил улики, а потому что я — единственная ниточка, за которую дергал покойный. Они придут не вести философские беседы о судьбах России. Они придут мстить за командира или зачищать свидетеля.

Шестьдесят процентов. Самый жирный кусок пирога вероятностей.

И, наконец, сценарий третий. «Апокалипсис сегодня».

Оставшиеся члены ячейки — люди неглупые и циничные. Поняв, что их лидер мертв, а агент на псарне (я) вышел из-под контроля, они решат сыграть на опережение. Слить меня властям. Анонимный донос в Тайную канцелярию: «Во дворце, под личиной истопника, скрывается опасный заговорщик». Для них это идеальный ход — они обрубают хвосты, а полиция получает кость и радостно грызет её, не ища остальных.

Меня берут. Пытают. Я, естественно, «колюсь» (потому что дыба — это не допрос в HR-отделе, там не соврешь про стрессоустойчивость). Выясняется, что «фон Шталь» — липа. А рядом со мной — Великий Князь Николай. И тень падает на него. Брат императора водил дружбу с цареубийцей? Позор, ссылка, конец карьеры. Конец всему, что мы строили.

Вероятность — процентов пятнадцать. Но цена этого риска — термоядерный взрыв в масштабах династии.

Я перевернулся на бок, пружины скрипнули, отозвавшись болью в висках.

Главный ужас был даже не в мертвецах. Трупы молчат. Проблема была в живом «наследии».

Я носил чужое тело, как костюм из секонд-хенда, в карманах которого предыдущий владелец забыл чеки, грязные носовые платки и, возможно, пакетик с чем-то запрещенным. Кем он был до меня?

Заговорщик сказал: «Тебя за чарку водки купили». Значит, есть кто-то, кто знал этого алкаша в лицо. Собутыльники? Должники? Обиженные девки? Кто-то, кому он задолжал три копейки, но кто готов за эти копейки удавить?