— Я не удивлён, — хмыкнул царь. — Устал удивляться.
Финальная кадетская пирушка была с вином. Володька участвовал. Судя по отсутствию энтузиазма по отношению к напитку Диониса, Саша сделал вывод, что питейный опыт у братика отсутствует или пренебрежимо мал.
— Вам не скажешь, так вы и не послушаетесь, — заметил Саша, усаживаясь на бревно и принимая бокал. — Как я вас отмажу?
— Здесь болтунов нет, — заверил Фаленберг.
— Болтунов нет, не сомневаюсь. А запах?
— К утру выветрится.
— Ну, ок. Соперника-то твоего представишь, Лёшу Куропаткина?
— Мал ещё, — солидно возразил Федя. — Ему двенадцать только исполнилось. Нечего ему здесь делать.
— И он тебя едва не обошёл? Молодец! Представь на следующий год.
— «Трубач»? — попросил Фаленберг, когда с мясом, картошкой в мундире и Фетяской было покончено.
— Дорогие мои! — сказал Саша. — На мне висит несколько человек. Мне-то пофиг: на гауптвахте, наконец, пророков дочитаю. А для них может плохо кончится.
— А что за люди? — поинтересовался другой прошлогодний знакомый Лёня Соболев.
И Саша рассказал о деле Харьковских студентов, и про то, как он навещал в Петропавловке Муравского и Бекмана.
Кадеты затаили дыхание.
— Наслышаны, — сказал Фаленберг.
И тихо добавил:
— «Колокол» писал.
— Угу! — усмехнулся Саша. — Перепечатал из «Таймс», что русские опять приняли за заговор какой-нибудь литературный клуб.
— Разве не так? — насупился Федя.
— Именно так, — согласился Саша. — Более того, принимать за заговоры литературные клубы — наша давняя традиция.
И он рассказал о деле Петрашевцев. И о возвращении Петрашевского.
Федя определённо знал это имя.
— А письмо Белинского к Гоголю действительно такое преступное? — поинтересовался Лёня.
— Ядовитое, конечно, — согласился Саша. — Но я не буду его цитировать. По причине, указанной выше. Наверняка в списках ходит.
— Оно было опубликовано, — сказал Федя. — В «Полярной звезде» пять лет назад.
Саша прикинул, что пять лет назад Фаленбергу было лет девять, и он никак не мог интересоваться такими вещами. Значит папа, бывший мятежник, просветил. И конечно показал пять профилей повешенных на обложке. И объяснил, кто это.
— Во-от, — кивнул Саша. — Федя знает, где искать.
Фаленберг усмехнулся.
— Так что «Трубача» Федя споёт, — сказал Саша. — У него очень хорошо получается. А я выхлопотал для Бекмана Купянск вместо Вологодской области. У него открылась чахотка, так что нельзя ему на Север. И я добился возвращения Петрашевского в Петербург, и не хочу, чтобы папа́ вернул его с полдороги. Но у меня есть кое-что новое.
— Тогда, может быть, вы и начнёте, Ваше Императорское Высочество? — спросил Фаленберг.
— Хорошо.
И Саша взял гитару.
Ему всегда нравилась «Баллада» Щербакова.
И он подстроил гитару и начал петь:
'Известно стало, что вблизи от города, в лесах,
бунтовщики, мятежники
имеют наглость жечь костры, валяться на траве
и замышлять недоброе…'
Он допел до конца, про то, как «бунтовщиков» окружили и заставили сдаться. И как все с готовностью сдались:
'Кто плачет, кто кричит, что рад правительству служить
хоть палачом, хоть пытчиком.
Кто выкуп выплатить сулит, кто — выдать вожаков.
Ну, ни стыда, ни гордости.
И лишь один сдаётся так, что всем бы перенять,
сдаётся так, как следует.
Лежит, мерзавец, на траве и, глядя в небеса,
свистит мотив бессмысленный…'
И Саша спел о том, как последнего «смутьяна» закалывает копьём лично лирический герой. А потом не может вспомнить тот мотив.
Саша сомневался в том, что местной публике зайдёт столь авангардный текст со столь ломаным стихотворным размером.
Но перед ним жарко горел костёр, и из леса пахло травами, в которых можно при желании поваляться и посвистеть какой-нибудь мотив.
— Восхитительно! — сказал Фаленберг. — Только очень печально.
— Не без этого, — признал Саша. — Очень срезонировало с материалами дел, которые папа́ мне великодушно дал почитать. Знали бы вы, как меня всё это бесит!
— Не вас одного, — заметил Федя.
— Как бы нашу пирушку тоже не приняли за заговор, — проговорил Саша.
— «Трубач» не отменяется?
— Ну, давай!
Затихли последние аккорды. Подул утренний ветер. Небо стало светлее, и силуэты сосен показались провалами во тьму.
Кадеты начали расходиться.
Саша с Володей шли вместе по лесной тропинке, когда услышали позади шаги.
Саша остановился и обернулся.
Вдали был виден высокий силуэт.
— Кто по нашу душу?
Человек подошёл, и Саша узнал Лаврентьева.
— Нам ждать доноса? — резко спросил Саша.
— Приказ был, чтобы волос не упал, — сказал старый солдат. — И чтобы не спёрли ничего, и чтобы не случилось какой беды: пожара там, зверя, реки, болота. А больше никакого приказа не было.
— Давно за нами следите, Егор Иванович?
— Да я, признаться, заметил, как около полуночи палатка шелохнулась. И пошёл за вами.
— Понятно, — усмехнулся Саша. — Дело своё знаете.
— Да где уж не знать!
— Много запомнили из наших разговоров? — спросил Саша.
— Да кто ж их поймёт разговоры-то ваши дворянские!
— Да? — удивился Саша. — Вроде, ничего сложного.
Солдат пожал плечами.
— Ладно! — смирился Саша. — Гувернёрам только нашим не говорите ничего.
— Генералам не скажу, — пообещал телохранитель.
На почётном посту у палатки стоял Коля Богаевский, организатор прошлогодней вечеринки.
— Проснулись, — одними губами шепнул он.
Этого следовало ожидать. В прошлом году пронесло, в позапрошлом — почти пронесло. Но сколько можно искушать фортуну!
Саша открыл полог и ступил судьбе навстречу.
Лаврентьев занял пост у входа.
Внутри горела свеча, и гувернёры сидели на кроватях.
Саша поспешил захватить инициативу.
— Ничего криминального, — сказал он. — Сидели у костра, пекли картошку. Мне нельзя проститься с друзьями перед возвращением в Петергоф? Князь и должен иногда пировать со своей дружиной. Что не так?
— То, что вы разрешения не спрашивали, — сказал Гогель.
— Зачем вас лишний раз беспокоить? — поинтересовался Саша. — Вы и так от нас устали. Посидеть у костра с гитарой мы можем совершенно самостоятельно.
— Курили? — поинтересовался Казнаков.
— Ну, что вы, Николай Геннадьевич! По-моему, вся империя уже знает, что я не выношу запаха табачного дыма.
— Я не о вас, Александр Александрович, — сказал Казнаков. — Владимир Александрович?
Володька энергично помотал головой.
— Про вино не спрашиваю, — заметил Казнаков. — Что тут спрашивать!
— В минимальным количествах, — сказал Саша. — Когда мы отмечали вручение мне Святого Владимира, и то было больше. Так что никто не пьян.
— Государю вынуждены будем сказать, — вздохнул Гогель.
— Это ваша обязанность, — кивнул Саша.
В Петергофе папа́ встречал у кареты.
Обнял и сказал:
— Пойдём!
И потащил ко входу так решительно, что гувернёры не успели вставить слово.
«Ну, напишут», — подумал Саша.
Они поднялись на второй этаж Фермерского дворца, и папа́ распахнул дверь в комнату, где Саша раньше не был.
— Твоё! — сказал царь. — Ты же давно хотел.
Комната имела следы свежего ремонта, но синими шторами обладала. Саша распахнул окно. Из июльского парка пахло свежескошенной травой, цветущей липой и далёким морем.
— Здорово! — сказал Саша.
— В Царском селе твои покои отделают к осени.
— Супер!
Обстановка состояла из большого письменного стола, секретера, кожаного кресла, небольшого дивана и стульев (синих, конечно). А также книжных шкафов. Пока пустых.
